Рука и сердце Кинг-Конга - Елена Логунова

– Ай! – падая, взвизгнула Алка, еще не ведающая, чего долг дружбы потребует от нее.

Той же левой я подкорректировала направление ее движения и была точна, как хороший хоккейный нападающий. Моя подружка на попе прокатилась сначала по обледенелым кочкам, а потом и по сырой землице, своей белой шубкой стирая с чернозема «интересненькие следочки» Макса.

– Моя норка! – затормозив на зыбкой границе грязи и мерзлоты, негодующе завопила Трошкина.

– Кому норка, а кому и дырка. От бублика! – вздохнув, мрачно прокомментировал стажер Санька.

На лицах милицейских парней, угрюмо разглядывающих Алку, восседающую в проложенной ею колее, отразилось отвращение, в сравнении с которым взгляды, доставшиеся трупу, показались бы проявлением живой и искренней симпатии.

– Она же не хотела! – Я горячо и абсолютно искренне вступилась за подружку.

Кулебякин, звонко уронив на обледенелый бетон скверное ругательство, сошел с крыльца, протянул длинную руку и рывком, как сорняк, выдернул из распаханного почвогрунта трепыхающуюся Трошкину. Она тут же завертелась волчком, сокрушенно рассматривая грязный шубный тыл, и при этом окончательно уничтожила все следы присутствия на клумбе других живых организмов в радиусе метра. На месте, где покрутилась Алка, образовалась аккуратная воронка, похожая на кратер миниатюрного грязевого вулкана.

– Теперь бы еще в офисе территорию зачистить! – пробормотал мой внутренний голос.

Я подняла голову и посмотрела на наше окно. Оно было таким же темным, как все остальные. Очевидно, Андрюха, дождавшись ухода всех нежданных-незваных ночных гостей, погасил свет в общей комнате и вернулся в свою каморку.

– Это хорошо, – порадовался мой внутренний голос. – Иначе у ментов непременно возникло бы желание поискать в помещении с освещенным окном возможных свидетелей убийства!

Соответствующее желание у коллег Дениса действительно возникло, но тут в нашу спонтанно образовавшуюся команду диверсантов-саботажников, активно мешающих проведению оперативно-розыскных работ, по собственному почину вступил ночной сторож Гипрогипредбеда.

Пал Сергеич вовсе не препятствовал проникновению представителей закона на охраняемую им территорию. Напротив! Он гостеприимно распахнул входную дверь и соорудил из крупных морщин раскрасневшегося от возлияний лица приветливейшую улыбку шириной с Гранд-Каньон. И ответить на вопросы старик тоже был не прочь, наоборот, ему очень хотелось общаться, так что опера при правильном подходе могли бы узнать много интересного. К несчастью для них, рьяный стажер Санька, важничая, первым полез к нетрезвому деду с недостаточно четко сформулированным вопросом:

– Видел тут кого, отец?

И честный ответ Пал Сергеича скомпрометировал его как свидетеля, к показаниям которого стоит прислушаться.

– Их вот видел! – кивнул сторож, указав на меня пальцами, растопыренными двузубой вилкой.

То ли моя фигура в глазах старого выпивохи раздвоилась, то ли это его «их» должно было объединить меня и Трошкину… Прояснять это смутное обстоятельство никто не стал – Пал Сергеич как раз озадачил публику новым заявлением:

– Еще тещу свою видел, бабу Таню, чтоб ей ни дна ни покрышки!

– Какую тещу? – машинально уточнил стажер.

При этом физиономии его старших товарищей, как по команде, закисли: они явно знали, какие бывают тещи. Однако до Пал Сергеича с его необыкновенными знаниями им было далеко.

– А покойную! – легко ответил старик.

И в подходящей к теме гробовой тишине без помех добавил подробностей:

– Пробежала мимо меня, ведьма старая, и даже «здрасте» не сказала! Дура-баба.

Нежная ручка впечатлительной Аллочки Трошкиной совершила стремительный взлет к виску с одновременным вращением указательного пальца.

– Нормально, – с интонацией, никак не соответствующей сказанному, пробормотал Денис Кулебякин, непроизвольно тоже дернув рукой. – А кроме этой покойной бабы, кого еще видели?

– Еще деда видел, – с готовностью сообщил Пал Сергеич.

– Деда? Какого деда? – обрадовался азартный юный стажер.

– А такого! С усами, как у Буденного, только седого как лунь. Вот ее спрашивал! – Сторож снова потыкал в меня «вилкой».

Капитан Кулебякин вздрогнул холкой и покосился на меня с тяжким подозрением:

– У тебя разве есть дед?

– Нету! – сказала я чистую правду с легким сердцем и таким же легким всхлипом: – Давно умер мой милый дедушка…

– Дед Пихто! – подсказал Пал Сергеич.

– Аким Константинович Кузнецов, царство ему небесное! – поправила добрая Трошкина и тоже закручинилась.

– Значит, кроме этих двух гражданочек, были еще одна покойная бабка и один дед, тоже покойный? – недоверчиво подытожил юный стажер.

Пал Сергеич энергично кивнул и покачнулся.

– Пить надо меньше, – задушевно посоветовал кто-то из оперов.

– Так. Мне все ясно, – сказал Кулебякин и крепко взял меня за локоток.

В жесткой сцепке мы спустились по ступенькам, сели в Денискину «Вольво» и поехали домой.

– Наш Костя бабник! И Витька бабник! И Санька тоже бабник хоть куда! – мечтательно распевалось радио «Ретро».

Слова этой песни звучали для меня предостережением. Хотелось позвонить Смеловскому, судьба которого меня очень беспокоила, но в присутствии Кулебякина этого делать не стоило: Денис непременно поймет мой интерес превратно. Он и так искренне убежден, что наш Максик бабник!

– Ладно, утро вечера мудренее! – Внутренний голос замаскировал мое малодушие фольклорной мудростью.

На том мы с ним и порешили.