Принцесса-чудовище - Лариса Соболева

– Успокойтесь, Маргарита Аристарховна, – сказал Суров, которого насмешила вспышка ее гнева. – Коль герцогиня приедет, вы же не будете брать с нее пример?

– Хоть бы не приехала! – выпалила Марго.

– Да будет вам, – рассмеялся Суров. – Ее светлость, очевидно, зла на весь мир, а мы нечаянно вторглись в ее герцогство. Мне она тоже не понравилась, но стоит ли так нервничать? Бог с ней.

– Вы правы, – буркнула Марго, затем натянула поводья, останавливая Ласточку. – Вы обратили внимание на особняк?

– Обратил, – остановился и он. – Мрачный.

– Вот-вот, – закивала она, загадочно улыбаясь. – Внутри темно, окна закрыты шторами, которые не пропускают ни луча, словно обитатели дома не любят света…

– Что вы хотите сказать?

– Я посмотрела на окна, когда мы уезжали. Они закрыты плотными ставнями изнутри, заметили?

– Заметил. Должно быть, от грозы закрылись.

– Мы объехали несколько имений и нигде ничего подобного не встречали. Мне кажется, это и есть дом, где живет… оборотень.

– Допустим. Что же дальше?

– Мы последим за ними.

– Давайте расскажем полиции, а они уж сами решат, как поступать, на то полиция имеет все полномочия.

– Я не намерена отдавать дуракам наши выводы. Они только хуже сделают, а не поймают убийцу.

– Неужто вы собрались ловить убийцу?!

– Я собираюсь узнать, кто он, а ловит его пусть полиция. Вы бросите меня?

– Ммм… – застонал Суров, понимая, что эта женщина не остановится ни перед чем. И что ему-то оставалось делать? – Не брошу.

– Я знала, вы порядочный человек.

Потрескивающие дрова в камине были единственными звуками в доме. Шарлотта подняла глаза на мать, предчувствуя новую грозу, но та даже не повысила голоса:

– Как ты посмела выйти? Кто тебе разрешил?

Шарлотта твердо вознамерилась не уступать, поэтому смело смотрела на мать, но без оскорбительной заносчивости, которой часто пользуются дети в спорах с родителями. Наверное, настал миг, когда пора сказать то, что давно созрело:

– Мне нужно умереть, чтоб вы перестали меня ненавидеть?

Герцогиня слетела с лестницы, как стрела, Шарлотта втянула голову в плечи, боясь, что мать врежется в нее. Но та остановилась лицом к лицу – дочь ощутила ее яростное дыхание – и процедила тихо:

– Вы забываетесь. Не смейте разговаривать со мной в таком тоне.

– А что вы мне сделаете? – не в состоянии была остановиться дочь, правда, не дерзила.

Она видела, как губы матери дернулись, затем сжались, и поняла: мать с трудом сдерживается, чтоб не ударить ее.

– Убирайтесь в свою комнату, – внушительно сказала герцогиня.

– Не уйду, – опустив глаза, тихо сказала девушка. – Я хочу заручиться вашим согласием, что поеду в Озеркино.

– Нет, моя дочь определенно сошла с ума, – надменно вымолвила та. – Вы не можете поехать, и обсуждать это не будем.

– Почему? – На глазах Шарлотты выступили слезы.

Тут уж герцогине потребовалось сцепить пальцы рук, но и того оказалось мало. Она заходила вокруг дочери, выдавая негодование:

– Не задавайте глупых вопросов. Вы здесь прячетесь, дорогая. Мы живем в глуши не по своей воле, а потому что прячемся. От вас требуется одно – послушание. Не так уж много, по-моему.

– Вы хотите похоронить меня здесь? – надрывно выкрикнула Шарлотта. – Я задыхаюсь с вами. Что у меня есть? Одни стены и вы! Ничего больше! Разве я вас просила о чем-нибудь? А сейчас прошу: отпустите.

– Нет, – коротко сказала мать.

– Я ненавижу вас! – закричала Шарлотта. – Я всех вас ненавижу!

Она выкрикивала одно слово – «ненавижу», выкрикивала каждому в отдельности, безудержно рыдая и быстро слабея. Герцогиня равнодушно, будто не ее дочь билась в истерике, а посторонняя девушка, сказала:

– Де ла Гра, сделайте же что-нибудь.

Получив разрешение вмешаться, тот подхватил Шарлотту на руки и понес в ее комнату. Возобновилась тишина – обычная атмосфера в доме, а накаленные страсти здесь редкость, однако и они случались. Люди, живущие взаперти и узким кругом, не свыкаются с затворничеством, постепенно начинают ненавидеть друг друга, так что брошенные Шарлоттой жестокие слова ни для кого не явились новостью. Барон, спустившись вниз, остановился напротив сестры:

– И это неблагодарное исчадье ада ты произвела на свет.

Пощечина, предназначавшаяся дочери, была ответом брату.

– Тетя, не распускай руки, – поморщился племянник.

– Убирайтесь оба вон, – обронила герцогиня, тяжело опускаясь в кресло, в котором недавно сидела Марго.

Убрались. Запрокинув голову на спинку кресла и опустив веки, герцогиня некоторое время находилась в покое, затем как ни в чем не бывало подбросила дров в топку камина. Вернулся де ла Гра:

– Она успокоилась, с ней нянька.

– Зачем вы вмешались, Оливье? – шевеля в топке раскаленные угли, спросила герцогиня. – Я собиралась выставить наглую особу с ее кавалером.

– Это было бы неразумно, мадам, – ответил он. – Раз графиня вошла в ваш дом, ее нельзя было выгонять. Представьте последствия: мигом разнесутся сплетни, к вам будет привлечено внимание…

– Вы правы, – нехотя согласилась женщина в черном. – Черт бы побрал этих беспардонных людишек, сующих свои любопытные носы в чужую жизнь. Когда мы поселились здесь, вокруг было пусто, теперь настроили усадеб и деревень. А слухи про оборотней? Кто-то убивает, а трупы находят невдалеке от нашей усадьбы…

– Неприятнейшие события, – согласился де ла Гра. – Недавно выловили из озера деревенскую девицу, ее умертвили тем же способом. Говорят, графы Уваровы нашли ее.

– Откуда вам известно?

– Я езжу в город, мадам. Там слухи невероятные!

– Сдается мне, кто-то нарочно направляет любопытных на нас. Что вы думаете по этому поводу?

– Я в затруднении, мадам, не знаю, что вам ответить. Мне, признаться, такое положение не нравится.

Какое-то время тишину нарушал лишь треск горящих дров. Выстреливающие искры вылетали из камина, парили мгновение в воздухе и гасли.

– Надо распорядиться, чтоб почистили трубу, – произнесла герцогиня, глядя на них, и вдруг с тяжестью в голосе призналась: – Она права, я ненавижу ее. Ненавижу, когда она поет по ночам, будто ей все нипочем. У меня от ее пения мигрень развивается. Я много лет нахожусь в окружении кретинов и истерички, а мне никто слова доброго не скажет. Но что же делать, Оливье? В жизни мне осталось одно – смирение. Я смиряюсь, потому что не смирилась. И я прощаю, потому что без прощения невозможно смиряться.