Сварить медведя - Микаель Ниеми

Я киваю, но пока не очень понимаю – куда он клонит?

– Да, я пишу свои проповеди, Юсси. Но в словах этих жизнь только теплится, они впервые оживают на кафедре, пройдя через мою гортань. Я леплю их заново губами и дыханием. Человеческие уста… мои уста, твои уста, Юсси…только через человеческие уста, через произнесенное слово спасется мир. Уста, рождающие живое слово.

Да, это правда, думаю я. Конечно, так и есть.

– И еще вот что… – Он, не вставая, выбивает трубку, поворачивает голову и смотрит на меня, лукаво и пристально. – Как же ты найдешь себе жену, если будешь все время молчать?

Я краснею. Конечно же, он заметил мои тоскливые взгляды, когда я смотрю на женскую половину в церкви. Я встаю и с яростью прихлопываю овода. На рубахе остается желтоватый след.

17

Как-то после обеда в усадьбу пришел известный своей кротостью Эркки Антти из Юхонпиети. Вежливо поздоровался со всеми, включая слуг и детей, – всем и каждому пожелал мира, любви и покоя.

Он был слеп на один глаз. Несчастный случай в детстве. Глаз не только ничего не видел, но и постоянно стремился вытечь, поэтому он то и дело вытирал его цветным лоскутом.

Эркки Антти достал из торбы сверток. Там лежало что-то белое и на вид довольно твердое. Он вынул нож, отрезал кусок и протянул мне. Я начал жевать, и во рту тут же запахло горами и фьордами. Этот запах ни с чем не спутаешь.

– Сушеная треска, – улыбнулся он. – Прямо из Норвегии, друзья по вере поделились.

Прост попробовал и сморщил нос.

– Для такого лакомства нужны молодые зубы.

– Для странников вещь незаменимая. Силу дает.

– Ну хорошо… Расскажи же, дорогой мой Эркки Антти, расскажи поскорей. Как идет наша работа в норвежских палестинах?

Они вполголоса беседовали, а я не мог понять, чем пахнет. Брита Кайса жарила какие-то зерна, и от них исходил странный, ни на что не похожий аромат. Потом смолола, бросила помол в медную узкую кастрюлю. Залила водой, вскипятила, разлила по специально принесенным для такого случая фарфоровым чашкам и поднесла дорогому гостю и мужу. Налила и мне в мой самодельный ковшик.

– Я пристрастилась к этому декокту, – сказала она и не смогла сдержать улыбку. – В лавку иногда завозят, и тут-то я уж не упущу случай.

Странный напиток – черный, маслянистый, с необычным вкусом, тяжелым и смолистым. А запах чем-то напоминает багульник.

– Кофе, – восторженно вздохнул Эркки Антти. – Надо же!

Брита Кайса покосилась на мужа и довольно усмехнулась.

– Я-то просто дрожу от одного запаха, а супруг мой нос воротит. Ну что ж… пусть дымит своим табаком, а нам, женщинам, тоже охота чем-то поразвлечься.

Но что правда, то правда – и запах, и вкус очень важны. Они приносят ощущение уюта и тепла. Тепло и уют – а что еще нужно от жизни? Эркки рассказывал, как идет работа по Пробуждению с норвежской стороны. Но есть и тревожные новости. Из Каутокейно.

– Саамы, из тех, кто приобщился к учению, беспокоятся… вернее, бузят. Сорвали, к примеру, службу Андреаса Квале в Шервё.

– Да… мне уже написали, – кивнул прост.

– Епископ Юэлль послал в Каутокейно другого пастыря. Посчитал важным, чтобы он говорил по-саамски. Нильс Стокфлет.

– И правильно сделал, – одобрительно кивнул прост. – Как может пастор тронуть сердце прихожанина, если не говорит на его языке!

– Но не в этом случае, – огорченно покачал головой Эркки Антти. – Ох, не в этом случае. – Хаетта, Сомбю, Спейн и еще несколько пошли к пастору в усадьбу – узнать, разделяет ли он их веру в Пробуждение. А Стокфлет отказался – нет, говорит, не разделяю. Тут они начали орать: дескать, уходи, ты нам послан дьяволом.

– И все это происходит в пасторской усадьбе?

– Ну да, у него, у Стокфлета. Саамы пришли в чужой дом и никак не могли остановиться с руганью и проклятьями. Пришлось послать за исправником – там теперь новый, Ларс Юхан Бухт. Кое-как выпроводили.

– И эти саамы сочувствуют нашему движению?

– Да-да, они тоже за Пробуждение, как вы и я. А потом – уже в церкви, на проповеди. Там уже женщины начали протестовать. И он, представьте, отказался их причащать. Вы, говорит, отрицаете Христа. Что тут началось, господин прост! Все кричат, и женщины, и мужчины… Стокфлет читает свою проповедь, а ни слова не слышно из-за крика.

Прост задумался. Брита Кайса отхлебнула кофе и покачала головой:

– Что-то не так с вашим движением.

– Движение тут ни при чем, – возразил прост.

– Ни при чем? А откуда тогда все эти ссоры? Эти беспорядки?

Эркки Антти не поднимал головы – с озабоченным видом разглядывал единственным глазом столешницу.

– А что вообще говорят люди? Там, у вас? – спросила Брита Кайса. – Что они говорят о движении?

– Не знаю, могу ли я…

– Конечно, можете, – ободрила его жена проста. – Говорите как есть.

Эркки Антти опять вытер глаз, будто тот, не дождавшись напарника, заплакал в одиночестве. Скомкал платок и неохотно сказал:

– Многие нас обвиняют. Лжеучение, говорят. Мы на побегушках у дьявола, лжепророки. Хотим разрушить церковь…

– Эти слухи распространяют наши враги! – оборвал его прост.

– Я знаю, знаю…Я-то знаю.

– Нам бояться нечего.

– А если враг среди нас? – возразила Брита Кайса. – Если в наши ряды затесалось зло? Как нам защищаться?

Эркки Антти исчез так же скромно и незаметно, как появился. Ушел к себе в Юхонпиетти. Вечером, уже в постели, Брита Кайса обратила внимание – муж обеспокоен. Положила руку на грудь – сердце билось сильно и неровно.

– Мне надо ехать в Каутокейно, – твердо сказал он.

– К зиме все успокоится, – попыталась она его утешить.

– Кажется, весь мир противится Пробуждению, которое я проповедую.

– Не весь. За тобой идут тысячи.

– Я это не замечаю. Где они, эти тысячи? У меня, знаешь, чувство, будто я один. Я один, а передо мной дракон.

– Но мы победим.

– Думаешь?

– А ты? Ты так не думаешь?

Прост глубоко вдохнул и ощутил в душе бесконечную пустоту. Он чувствовал себя, как дом с выбитыми окнами, где ветер носит по полу сухие листья.

– Мы победим, – повторила Брита Кайса. – Все наладится. Подумай сам. Благодаря тебе даже бедняки обрели надежду и утешение.

– И что?

– Посмотри хотя бы на Юсси. Он уже читает и пишет лучше, чем богачи в Пайале.

– Да, мы зажгли факел, – ответил прост. – Наш факел горит, он греет и освещает путь. Но огонь – штука обоюдоострая. Неосторожное движение – и пожар.