Северный свет - Дженнифер Доннелли

В кухне у миссис Лумис так чисто и аккуратно, что это внушает мне страх. Да и сама миссис Лумис тоже. Фартук на ней всегда кипенно-белый, а полотенца она штопает. Я стояла в ее кухне рядом с Лу и Бет, принося извинения за Ромашку, нашу корову. Вместе со своим теленком Ромашка проломилась сквозь изгородь, отделяющую наш участок от земли Фрэнка Лумиса. Я видела из окна кухни, как они плещутся в коровьем пруду.

– Прошу прощения за изгородь, миссис Лумис, – сказала я. – Папа ее уже чинит. За час-другой справится.

Взгляд бледно-голубых глаз миссис Лумис оторвался от картошки, которую она чистила.

– Второй раз за месяц, Мэтти.

– Да, мэм, знаю. Не понимаю, почему она это делает. У нас и у самих хороший коровий пруд, – ответила я, вертя в руках веревку, которую прихватила с собой, чтобы увести Ромашку.

– Твой отец кормит ее люцерной?

– Нет, мэм.

– Значит, она просто упрямится. Привяжите ее на несколько дней в стойле и убавьте корм. Это ее образумит.

– Да, мэм, – сказала я, прекрасно зная, что ничего подобно с Ромашкой делать не стану. – Пойду поймаю ее. Лу, Бет, идем!

В тот самый момент, когда мы вошли, миссис Лумис вытащила из печи противень печенья с патокой. Теперь печенье остывало, наполняя воздух запахами имбиря и гвоздики. Сестренки глаз не могли от него оторвать. Миссис Лумис перехватила их взгляды и, еще сильнее поджав свои тонкие губы, выдала девочкам одно печенье на двоих. Меня же и кусочком не угостила. Накануне я видела, как мистер Лумис нес Эмми Хаббард несколько яиц. Я подумала, что это с его стороны очень щедрый поступок, и подивилась, как он уживается с такой скупой и злобной женой.

Ксерофилы, мое слово дня, означает растения, способные выжить в засушливом климате. Стоя в безупречной кухне миссис Лумис – ни тебе писающих псов, ни блохастых Хаббардов, ни пожелтевших календарных картинок с завернувшимися от старости краями, – я задумалась: только ли растения бывают ксерофилами, сухолюбивыми, или среди людей такие тоже встречаются.

– Окликну мальчиков – если кто-то из них поблизости, поможет тебе, – сказала миссис Лумис и крикнула в окно: – Уилл! Джим! Ройал!

– Не надо, мы справимся, – ответила я, устремляясь к задней двери.

Я прошла мимо хлева к коровьему пруду. Лу и Бет тащились за мной, откусывая по крошечке от своих половинок печенья и соревнуясь, у кого угощенья хватит на дольше. Ромашку я увидела на дальнем берегу пруда, там, где за оградой начиналось пастбище. Она издавала ужасный звук – мычала так, словно кто-то отрубил ей все четыре ноги, одну за другой. Болдуин, ее теленок, – его так назвала Бет, потому что морда у него длинная и печальная, словно лицо нашего гробовщика мистера Болдуина, – верещал почти так же громко.

– Эй, красавица! Сюда, Ромашка! Иди ко мне, красавица! – закричала я, складывая пальцы щепотью, как будто принесла ей угощение. – Иди ко мне, девочка!

Лу и Бет доели половинки печенья и тоже принялись звать корову. Наши утроенные вопли и мычание Ромашки и Болдуина – уж мы наделали шуму.

– Точно городской оркестр Олд-Форджа. Так же громко и так же скверно.

Я обернулась. Ройал. Рукава рубашки засучены, открывают мускулистые, уже опаленные солнцем руки. На лицо налипла мелкая грязь, под грязью – яркий румянец от работы на свежем воздухе. Он стоял, засунув руки в карманы, упираясь крепкими ногами в землю – в свою землю. Он был частью этого места, подобно серебристым ручьям, и темным нависающим тучам, и оленям в лесу. И он был так же красив, как ручьи, и тучи, и олени. У меня перехватило дыхание. Глаза у него цвета янтаря – не лещина и не гречишный мед, как я думала раньше, но теплый, темный янтарь. Волосы – золотистые, чересчур отросшие – вились, закрывая уши и падая ему на шею. Воротник рубашки был расстегнут, и я не могла отвести глаза от гладкой кожи в ямочке шеи. Он поймал мой взгляд, и я покраснела. Отчаянно.