Невидимые узы - Жан-Франсуа Паск

– Не сомневаюсь.

– Ну нет, майор, вы и представить не можете, что началось… Да и я тоже. Она оказалась в ловушке. Ее заставили выносить плод греха, потому что имели «принципы», были истинно верующими – если вы понимаете, о чем я. В этом семействе аборт считали преступлением.

– Это было ужасно?

– Да, для нее – сорок пять лет назад и всю оставшуюся жизнь, и для Жоржа, так поздно узнавшего об отцовстве.

– Больше всего мне жаль Матильду де Моссикур. Ее ведь так звали?

– Да. Вообразите, что чувствует молодая женщина, которая носит под сердцем ребенка, зная, что будет принуждена сразу отдать его на общественное попечение!

– Она родила «анонимно»?

– Да, так мне сказал Жорж. Сына, которого ей даже не показали. Не хочу представлять ужас расставания матери с мальчиком. Навсегда. Безвозвратно. Жизнь разрушена, едва начавшись, и все из-за высоких принципов… Я не для того хожу в церковь! Поверьте, майор.

– Мы знаем, что с ним сталось?

– Жорж искал его, но натолкнулся на бюрократическую стену тайны анонимного рождения.

Делестран вдруг вспомнил номер телефона, нацарапанный на оборотной стороне пачки сигарет, которую нашли при Бернаре, и сказал об этом Николь.

– Он обращался в организацию, занимающуюся усыновлениями, с просьбой разыскать сына, но возникли сложности. Насколько я поняла, ребенок должен сам подать заявление о желании выяснить свое происхождение, чтобы ему сообщили личность матери, при условии, что последняя решила раскрыть тайну. А сын Жоржа не подавал заявление.

– Значит, Матильда де Моссикур решила раскрыть тайну своей личности?

– К сожалению, не успела, умерла раньше. Но Жорж был отцом и смог обратиться в эту организацию с тем, что имел; он как бы признал отцовство, но с опозданием.

– Ему была известна дата рождения?

– Да, Матильда сообщила. Четырнадцатое мая шестьдесят первого года. Я хорошо это помню, потому что родилась на неделю и десять лет раньше – седьмого мая пятьдесят первого. Она назвала его Валентином.

– Валентином?! – изумился Делестран.

– Только на это мать и имела право – дать имя своему ребенку. Матильда сообщила его акушерке, как только та вернулась в родзал, положив ребенка в кувез. На следующий день она должна была сообщить имя регистратору в мэрии.

Матильда рассказала Жоржу, как все произошло. Без помощи акушерки, в одиночку, она бы не справилась. Ребенка чуть не назвали Матье.

– Когда встал вопрос о выборе имени, Матильда сразу ответила: «Валентин», что не понравилось ее матери, присутствовавшей в родзале. Она обиделась на дочь. Можете себе представить – ей пришлось рожать на глазах у матери! Все потому, что старая ханжа хотела быть уверена, что Матильда в последний момент не оставит ребенка себе. У девушки еще плацента не вышла, а ее принуждают поменять решение! Такое не должно случаться! Знаете, что придумала мегера?

Делестран покачал головой.

– Отправилась за календарем в ординаторскую; вернувшись, сверялась с ним на глазах у всех и обнаружила, что четырнадцатое мая – день святого Матье. Это имя ей годилось: «Оно принесет малышу счастье…» Бессердечная гадина! – Николь, пожалуй, свернула бы женщине шею при личной встрече. – Это было мерзко. Как она могла поступить так с дочерью?! Да уж, семейство де Моссикур было воистину безупречно! Сделали гадость – сходили к мессе, изобразили благочестие, как будто белье простирали в прачечной!

Делестран и сам не сформулировал бы лучше. Он разделял возмущение Николь, но гневался не на Бога, а на тех, кто объявляет себя Его наследниками.

– И как в результате его зовут? Матье или Валентин?

– Валентин – усилиями акушерки. Она сказала Матильде, когда та осталась одна в палате, что назовет имя ребенка в мэрии без ведома бабки, потому что выбор матери – это самое главное. Вот и всё, майор. Больше я ничего не знаю.

Наступило долгое молчание. Николь вспоминала Жоржа Бернара, каким он был в разные времена. Делестран пытался представить, как этот человек бродил по Парижу в поисках сына по имени Валентин, сорока четырех лет от роду.

Они сидели в «Ауди», как в аквариуме. На улицах зажглись фонари, машин и прохожих стало меньше. Ночь постепенно навязывала миру спокойное безразличие. Делестран боялся момента, когда придется покинуть машину и вернуться домой, унося с собой все, что узнал. Об остальном он догадывался. О запоздалом признании женщины, которую Жорж ждал всю жизнь и чей последний вздох едва успел поймать, услышав новость о сыне. О бегстве от действительности в попытке найти его, о разочаровании, столь же пугающем, сколь велика была надежда. О жизни, отягощенной лишениями, о добровольном затворничестве, о книгах, составлявших ему компанию. Делестрану стало не по себе. Его интерес к другим имел предел, который нельзя было преступать.

– И вот еще что, Николь. Ты уверена, что он не нашел сына?

– Думаю, Жорж мне сказал бы. Мы виделись регулярно, особенно с тех пор, как он поселился в миссии. Это я представила его отцу Вацлаву три года назад. Сначала он бродяжничал, потом стал и ночевать где попало. Так не могло продолжаться. Кто-то должен был о нем позаботиться, не так уж это и сложно. У него были деньги, он ведь получал пенсию. Кстати, на деньги ему всегда было плевать, и меня это ужасно злило.

– Когда вы виделись последний раз?

– В начале марта, около четырех недель назад, на его скамейке в Тюильри. Я не беспокоилась о нем. Он спал в тепле, и это все, что имело для меня значение.

– Вы часто встречались?

– Раз в неделю, иногда два. Зависело от погоды. Думаете, что-то случилось?

– Не знаю, Николь, но мне кажется странным, что вы вдруг перестали встречаться.

– На что вы намекаете?

Николь нахмурилась, гневно сверкнув черными глазами. Делестран понял, что женщину встревожило его последнее замечание, и он поспешил развеять сомнения:

– Ни на что. Я ничего не подразумеваю. Просто странно, что он, судя по всему, изменил свои привычки. Сами