Проблема наблюдателя - Песах Амнуэль

так, что Лайон и Леонсия обратили внимание на странности в поведении Поттинга — он мог обнаружить слежку, например, и достать оружие, у него была карманная модель сорок второго «глока». Завязалась потасовка, и кто-то из них — непреднамеренно, конечно, — столкнул Поттинга с обрыва. Другой вариант: Поттинг шагнул сам, а следы — из-за того, что Лайон с Леонсией бросились, естественно, смотреть, что случилось, натоптали, в тот момент они не думали, что оставляют следы. Они-то утверждают, что именно так и было, но прокурор придерживается другого мнения. Расставаться с жизнью у Поттинга не было ни малейших причин. Услышал движение в кустах — это прокурор интерпретировал как непрофессионализм детективов, — достал оружие. Ну и дальше… «Глок» триста восьмидесятого калибра нашли рядом с телом. Пистолет мог выпасть из руки Поттинга при падении. Или из кармана пиджака, как и мелочь, рассыпанная там же. Как потом выяснили, Поттинг купил бутылку «спрайта» на заправке, сдачу сунул в карман, пустую бутылку выбросил…

— Улики косвенные, — заметил Розенфельд.

— Конечно. Прокурор утверждает: Поттинг не был ни идиотом, ни психопатом, у него не было ни депрессии, ни склонности к суициду. Напротив, его так называемый бизнес шел в гору — а улик против него не было. Несколько раз Поттинга пытались посадить за торговлю наркотиками и совращение малолетних, но ему удавалось выкрутиться. Потому, собственно, Лайон и Леонсия за ним и следили.

— Плохо, — согласился Розенфельд. — Но ты веришь Лайону.

— Абсолютно. У прокурора натянутые отношения с тамошним полицейским начальством, вот он и пытается сделать из Лайона с Леонсией козлов отпущения.

— Судья может не согласиться.

— А может счесть аргументы обвинения убедительными.

— На пистолете пальцы только Поттинга?

— Да, но Лайон мог и не дотрагиваться до оружия. Схватил Поттинга за руку, толкнул…

— А человек, которого ждал Поттинг? Он появился?

— Кто знает? Когда Поттинг упал, о слежке не могло быть и речи. Патрульные были на месте через семь минут, потом подъехал Рихтер с криминалистами. По шоссе за это время проехали несколько машин…

— С дороги полянка не видна, верно? — перебил Розенфельд. — Если человек приехал на встречу, он должен был где-то поставить машину, его могли заметить.

— Кто? Если он приехал в те несколько минут, когда еще не было суматохи, то мог увидеть на поляне Лайона с Леонсией, понял, что встреча срывается, и уехал. А Лайон был не в том состоянии, чтобы обращать внимание на что-то постороннее. Если этот человек приехал чуть позже, то увидел на дороге полицейские машины и останавливаться не стал. В общем, связника упустили, если он вообще был. Это обстоятельство прокурор, конечно, упомянет в обвинительном заключении. Может, судья Винтер не примет аргументы обвинения, но, ты ж понимаешь, карьеру Лайону и Леонсии прокурор сломал.

— Плохо, — сказал Розенфельд. — Но что-то во всем этом есть неправильное. Что-то не так.

— Что не так? — Сильверберг поставил на стол пустую кружку и мрачно посмотрел на приятеля.

— Если Поттинг прыгнул сам — то почему?

— Вот и прокурор…

— Правильно спрашивает!

— Ты хочешь сказать, что согласен со второй версией? — с недоверием спросил Сильверберг.

— Это с одной стороны, — продолжал Розенфельд. — С другой: надо быть полными дилетантами, чтобы провалить задание, выдав себя шумом в кустах.

— Чепуха! — воскликнул Сильверберг. — Вот я и говорю, что прокурор просто нашел козлов отпущения.

— Что-то во всем этом не то, — убежденно повторил Розенфельд. — Обе версии, по-моему, полная чушь.

Сильверберг жестом подозвал официанта.

— Мистер Розенфельд ничего не заказал, — с упреком заметил Бен, передавая Сильвербергу сдачу. — А у нас сегодня…

— Завтра, — перебил Розенфельд, — я закажу две порции, договорились? Сегодня хочу подумать, а вкусная еда отвлекает от мыслительной деятельности.

— Но пиво… — попытался возразить Бен.

— От пива мозги пенятся! — воскликнул Розенфельд. — От хорошего пива — закипают! Завтра, Бен, я съем и выпью за двоих, обещаю.

— Потому что, — добавил он, когда официант отошел от столика, — завтра я, надеюсь, смогу дать ответ на оба вопроса.

— Ты знаешь о Поттинге что-то, чего не знаю я? — спросил Сильверберг, когда друзья вышли из кафе. — Ты не можешь ничего знать. Сейчас ты впервые о нем услышал.

— Верно, — согласился Розенфельд.

— Тогда тебе вряд ли за сутки удастся узнать что-то такое, что осталось неизвестно дознавателям. — Или… — Сильверберг с подозрением посмотрел на приятеля, — ты хочешь, чтобы я поговорил с… Забудь! Расследование ведет группа Рихтера, а он не станет делиться информацией.

— Ни о чем я тебя не прошу, успокойся, — отмахнулся Розенфельд.

— Тогда что…

— Мне нужно поговорить кое с кем, — уклончиво сказал Розенфельд. — Не в полиции. Вообще-то я давно об этом думаю, а сейчас хороший случай убедиться. Или, наоборот, разочароваться.

— О чем ты?

— Скажи, Стив, твоя Мэгги сильно изменилась за те годы, что вы женаты?

Вопрос был неожиданным, к делу не относился, и Сильверберг, естественно, решил, что приятель хочет сменить тему и соображениями своими делиться не желает.

— Все мы меняемся, — ответил он неопределенно.

— Именно! — воскликнул Розенфельд. — До завтра, Стив.

* * *

Он точно знал, к кому хотел обратиться. Может, даже вспомнить студенческие годы, проведенные в стенах одной альма-матер: в Йельском университете. С разницей в одиннадцать лет, ну и что с того? Университетские традиции консервативны, и им было бы что вспомнить, а общая память сближает, создает, как сказали бы экстрасенсы, ауру общего сознания. Экстрасенсов Розенфельд не уважал, но терминологией время от времени пользовался — когда другие определения выглядели еще менее связанными с реальностью.

С профессором Дозуа Розенфельд хотел встретиться уже давно. Лет пять назад он попал на его лекцию о квантовых компьютерах и природе сознания. Лекция его поразила, а лектор очаровал. От сидевшего рядом студиозуса Розенфельд тогда и узнал, что, оказывается, учился с Дозуа в одном университете, только окончил на одиннадцать лет позже. Дозуа успел за прошедшие годы опубликовать фундаментальные работы по квантовой криптографии и, как ни странно, по философии квантовой физики — дисциплине среди физиков не очень популярной, если не сказать больше. Одна из работ называлась «Почему Бог создал множество вселенных?» Название привлекало внимание, и Розенфельд с удивлением прочитал, что известный уже к тому времени профессор — человек верующий, более того, открыто называющий себя католиком. Он так и писал во Введении к нашумевшей статье: «Я — физик и католик, и эти два обстоятельства, как я считаю, позволяют мне увидеть сложные физические проблемы с различных сторон и попытаться ответить на вопросы, которые мои коллеги часто не решаются задавать».

Дозуа слыл человеком неконтактным, даже мизантропом — с этим соглашались и его коллеги, и студенты, которые с