Рассказы о следователе Колосове - Георгий Иванович Кочаров

— На том, что мы некурящие, — ответил я.　

Сердито посмотрев на меня, сосед буркнул:　

— Не могу же я всех снабжать папиросами. Где я возьму тут московский «Беломор»?　

Слушать этого моралиста и воспитателя мне больше не хотелось. Я вышел из купе и встал у открытого окна. «Надо же, — подумал я, — прочитать такую лекцию о вреде скупости и лжи и одним, только одним штришком показать, что ты сам и скуп и лжив».　

В это время поезд загрохотал по мосту. «Ока», — узнал я по песчаным отмелям. И тут вспомнил. Вспомнил давнюю историю. Историю об одном старике с Оки. Ее рассказал мне мой друг, следователь Колосов.　

— Знаешь, — сказал он как-то, — я везучий следователь. Какое бы дело мне в руки ни попало, обязательно в нем окажется изюминка. И вот какой был случай… Помнишь, рассказывал я тебе о деле ростовщика Рябинушкина? Да, да, о том, который, ворочая тысячами, ел картофельные очистки. Так вот, думал я, опять столкнулся с чем-то подобным. А оказалось ведь нечто еще более удивительное. Впрочем, начну по порядку, — продолжал Колосов. — В том году проводил я отпуск с приятелем, следователем из Калуги, Славой Щербаковым. Пригласил он меня порыбачить с ним в небольшой деревушке Ве́сны на Оке. Там он родился, его все знали. Мать немало гордилась Славой и по воскресеньям заставляла надевать форму. Это чтоб односельчане не забывали, какого она сына вырастила.　

Рыбачили мы с берега. Лов шел лучше на противоположном берегу. Лодки у нас не было. И для переправы мы пользовались услугами перевозчика. Кряжистый старик молча сажал нас в лодку. Молча перевозил. И молча брал рубль: по полтиннику с человека. Поначалу Слава попробовал с ним торговаться.　

— Не много ли берешь, Савельич, — сказал он сердито. — Наживаешься без совести. Налогов-то не платишь за свой промысел.　

— Я стар, прокурор, платить налоги, — пробурчал Савельич. — Не хочешь платить, высаживайся.　

Пожалуй, это была самая длинная речь Савельича, которую мне довелось услышать. Слава для порядка поворчал, но, поняв безвыходность положения, капитулировал и к вопросу о ценах за перевоз больше не возвращался. Так мы и перебирались туда и обратно за пару рублей. Скидки Савельич никому ни на копейку не давал. А бесплатно перевозил только детишек.　

Старика за его прижимистость в деревне не любили. И куда ему деньги, удивлялись весненцы, живет бобылем, вина не пьет, одежонку не покупает. Одним словом, скопидом. Слово это — скопидом — пустил по деревне один приезжий писатель, собиравший там разные интересные истории. Весненцам оно понравилось и прижилось. Так и звали все старика за глаза — скопидомом.　

Однажды известный весненский выпивала и воришка по прозвищу Хорек, которого Савельич выгнал из дому, не дав ему в долг на водку, закричал:　

— Подавись своим богатством! Все знают, что ты скопидом!　

Старик вышел вслед за Хорьком из своей покосившейся хатенки и тихо спросил:　

— Кто, кто сказал, что я скопил на дом?　

— Дашь денег, скажу, — не растерялся Хорек.　

И тут ошеломленные весненцы, свидетели этого чудного разговора, увидели, что старик протянул Хорьку десятку. Такого еще не бывало.　

— Ну, говори, кто сказал?　

— Вся деревня говорит, от людей и узнал, — отступая от старика, ответил Хорек и быстро зашагал к сельпо.　

А старик после того разговора стал еще более молчалив и угрюм. Если раньше выходил он к вечеру посидеть на приступке у двери, то теперь и там не показывался.　

Но, как и прежде, утром спускался он, держа весла на плече, с откоса, на котором стоял его домишко, молча отпирал огромный ржавый замок, стороживший прикованную к столбу лодку, молча садился, молча перевозил пассажиров и молча брал деньги. А на закате замыкал лодку и медленно поднимался с веслами домой.　

Так умудрялся он молчать весь день. Но видно было, что старик все время думает о чем-то своем, только ему понятном. Изредка, как бы помогая ходу своих мыслей, Савельич медленно шевелил губами.　

— Деньги свои подсчитывает, — иронизировали весненцы.　

Стародавние жители Весен говорили, что Савельич не всегда был такой. До войны слыл он человеком общительным, охотно помогал людям, да и двух сынов своих воспитал парнями веселыми и добрыми.　

Изменился он сразу. Случилось это после того, как сельский почтальон принес ему в один день два письма. Оба с фронта. И в обоих сообщали ему, что сыновья его, защищая Родину, пали смертью храбрых. Старик словно окаменел после этого. А когда через неделю схоронил жену, не перенесшую удара, то и вовсе его как подменили. И слова из него выжать было нельзя. Хозяйство свое домашнее он забросил, занялся перевозом и скупым стал до крайности. Односельчане решили, что старик «тронулся». Поначалу Савельича жалели, когда же жадность его к деньгам превратилась в деревенскую легенду, которая разнеслась далеко по округе, жалость уступила место недоумению, а потом и неприязни.　

— Никогда не думали, — говорили весненцы, — что горе из людей жадюг может делать. Да еще таких…　

Навещать старика перестали. И лишь изредка приходила к нему из соседнего села племянница. Она носила Савельичу кое-какие продукты. Сам он за ними никуда не ходил и ни у кого ничего не просил.　

Как-то, спустившись поутру к реке, мы Савельича не увидели.　

— Куда его, старого, леший унес, — шумели торопившиеся на сенокос весненцы. Кто-то покричал Савельичу, но дом молчал. Сплюнув, косцы пошли в ближайшую прибрежную деревню.　

— Нет худа без добра, — сказали они. — Пару верст прошагаем, на перевозе рубль сэкономим. — Перевозчик в той деревне брал по сорок копеек, а косцов было пять. Ну, а нам на крайний случай можно было порыбачить и здесь.　

— Мы еще больше сэкономим — пару рублей, — без особой радости сказал Слава.　

Экономия вышла боком. Мы не наловили и на плохонькую уху.　

На следующее утро, чуть свет, к нам в дом постучали. Это был колхозный бригадир Петрович, человек серьезный и в деревне уважаемый.　

— Слава, — обратился он к моему другу. — Полагаю, что с Савельичем дело неладное. Опять он к своей лодке не вышел, а дверь-то дома изнутри заперта. Может, что случилось. Пойдем поглядим. Ты, как-никак, представитель власти. Не вызывать же нам милицию из района.　

Мы оделись и пошли. Для начала мы громко постучали в дверь и прислушались, не отзовется ли Савельич. Но в доме было тихо. Подергав дверь, мы убедились, что открыть ее не просто. Народ, собравшийся на шум, судачил о том, что могло случиться с Савельичем.　

Мы решили выставить раму. Когда подошли к окнам, что выходили на Оку, я