Скрипка Страдивари, или Возвращение Сивого Мерина - Андрей Мягков

— Где ты находился во время убийства?

Антон на какое-то мгновение осекся, замолчал, вопрос явно застал его врасплох.

— Во время убийства Игоря?

— Нет. Старухи-процентщицы.

— Какой старухи? А-а-а, ничего, остроумно. — Он скроил презрительную физиономию.

— Я вопрос задал.

— Это допрос?

— Конечно.

— Ты меня допрашиваешь?

— Да, я тебя допрашиваю.

— Выжрал мой коньяк и допрашиваешь?

Мерин усилием воли сдержал улыбку, сказал спокойно:

— Выжрал и допрашиваю.

— Подонок.

— Так где?

— Что?

— Слушай, перестань кривляться, а. Думаешь, мне легко тут с тобой лясы точить? Не хочешь со мной — пришлю кого-нибудь, по-другому заговоришь. Речь идет не о ваших поганых брошках — тогда бы и выеживался на здоровье — тут человека убили. Понимаешь: убили чело…

Предположить, что Антон поведет себя подобным образом, было практически невозможно: он наскочил на не готового к подобному повороту событий Мерина, вцепился ему в грудки, вдавил в стену, зашипел. Перекошенное злобной гримасой лицо оказалось так близко, что Сева без труда мог пересчитать пузырьки возникшей в углах его рта пены.

— Ты кого тут из себя корчишь, гуманоид дерьмовый?! Что ты мне человеколюбием-то своим трясешь — «челове-е-ка уби-и-ли»?! — Он передразнил меринскую интонацию. — Ты про любовь к человеку в книжках небось вычитал, ментура гребаная, а теперь меня научить решил? А ты знаешь, что у меня ближе Игоря никого нет… не было, а? И не будет никогда! Это ты знаешь?! Отвечай! Знаешь?! Вот и вали отсюда вместе со своим гуманизмом сраным, пока я тебя не прибил, будь что будет, зато тебя истреблю, коптилка вонючая…

К этому моменту Мерину удалось освоиться в ситуации: он не без труда отцепил от себя напавшего, спихнул его на металлическую сетку кровати, носовым платком вытер забрызганное слюной лицо.

— Посиди чуток. — Он по-скоробогатовски заходил по камере.

Антон уткнулся в колени, обхватил голову руками — его трясло — и зарыдал в голос.

— Я найду его, обещаю. — Мерин подсел на край кровати, и когда Твеленев затих, спросил:

— Он один был?

— Кто?

— Убийца.

— Не знаю. Лифт был битком, все прижались, как кильки, на Игоре зеленый пиджак был, я еще спросил: «Ты себя зеленым горошком в банке не ощущаешь?» — он засмеялся, хотел что-то ответить, а потом смотрит как-то странно и начинает опускаться, я говорю: «Устал, хочешь прилечь?», а он смотрит на меня и опускается. Лифт остановился, все к выходу ломанулись, он упал и кровь на полу под ним. Я его вытащил, он говорит — позвони в «скорую», меня, кажется, убили. Так и сказал: «кажется». Кто-то начал звонить, а он глаза закрыл и больше не открывал… — Антон опять затрясся, рыдания его походили на кашель.

— Мне кто-то позвонил из автомата, сказал, что он жив, я у матери его был. Зачем, как ты думаешь?

Антон мотнул головой, вытер лицо ладонями.

— Не знаю. Ты зачем к Клаве ходил?

— Районную ментовку тоже из телефона-автомата вызвали, не с мобильника…

— Зачем к Клаве ходил?

— У него на пальце перстень был, который в списке украденного…

— Мой подарок. Мне его Лерик на день рождения в прошлом году подарила, а я — ему.

— Лерик — это кто?

— Лерик? Мать моя, ее все так называют. Так зачем?

— Перстень вернуть.

— Вернул?

— Да.

Антон коротко мазнул опухшими глазами по лицу Мерина, затылком ударил в стену.

— Ты, Сева, врешь очень неумело. Для твоей профессии это большой недостаток. Ты ходил к Клаве Каликиной, потому что подозреваешь Игоря в краже. Так? Так. Теперь слушай меня: даже если бы ты нашел у них в квартире все украденное барахло, знай — ни Игорь, ни Клава к этому непричастны.

— Почему ты называешь ее Клавой?

— Ее так зовут. А-а-а, почему без отчества? Ей всего тридцать девять, она родила в шестнадцать.

— У него есть девушка?

— У Игоря? Есть. Была.

— Кто?

— Мать.

— Понятно.

Они помолчали. Антон перестал всхлипывать и затих. Мерин подсел поближе к нему.

— Кто такой Герард?

— Мой незаконнорожденный брат по матери. Доотцовый любовник Лерика. Между прочим — брат Игоря по отцу.

— Заботкин?! — Сева искренне изумился.

— Николай Семенович, он самый. Лерик мне рассказывала — ходок, каких поискать: всех ее подруг перетрахал, как только какая забеременеет — исчезал. Многие родили, так что, возможно, у меня еще братья-сестры отыщутся. Я фотографию видел — помесь носорога с крокодилицей, но женщины без ума.

— А почему Твеленев?

— Отец усыновил. Лерик, говорят, умолила, она у меня сообразительная: не захотела наследство терять. Вот теперь небось локотки покусывает: уплыли бриллиантики.

При упоминании «бриллиантиков» Мерин вздрогнул, кто-то с силой ударил его в виски — кому понадобилось звонить из автомата о том, что Игорь Каликин жив? И главное — зачем такая чудовищная ложь?

Он схватил мобильный телефон.

— Василий, вы еще на Пресне? Нет?! Она одна осталась?! — Буркнув на ходу: «Потерпи еще, я скоро», он выскочил из помещения и чуть не сбив с ног отскочившего охранника помчался по коридору.

На улице остановил первую же попавшуюся машину.

Показал удостоверение: «Прошу, как можно быстрее».

Через семь минут взбегал по лестнице дома № 24 по улице Красная Пресня.

Дверь была закрыта, но не заперта.

Он дернул на себя ручку, ворвался в комнату.

Клавдия Григорьевна лежала на полу в луже крови с перерезанным горлом.

«Дюша» Заботкина в свои 55 лет выглядела конечно же не на тридцать, как бы ей этого хотелось, но десятку с паспортного возраста можно было сбрасывать смело. Что к ее удовольствию и делали все сохранившиеся еще с молодости многочисленные поклонники: они, словно сговорившись, при каждой встрече настойчиво вспоминали про «бабу — ягодку опять», намекая тем самым, что больше сорока с небольшим тут и не пахнет. А самые льстивые, рассчитывающие на особое к себе расположение, те прямо заявляли: «Потрясающе выглядишь! И почему говорят: сорок лет — бабий век?»

Справедливости ради можно сказать, что для своих лет выглядела она, действительно, неплохо: стройная, почти моложавая фигура, гладкое без видимых морщин лицо, тонкая шея, красивые, всегда многоухоженные волосы… Но главной гордостью, и, пожалуй, не только ее, но и всего семейства Твеленевых, были ноги. Лет в тринадцать, когда ей благополучно удалось перейти Рубикон полового созревания, они (ноги) неожиданно превратились в эдакие магнитики, притягивающие невольное внимание мужского окружения, а с последующим приближением к более оформленному возрасту и особенно со входом в российскую моду пугающих все возрастное население страны мини-юбок, прикрывающих разве что самые до поры строго охраняемые девичьи интимности, внимание это стало чуть ли не маниакальным. Редкому уважающему себя существу мужеского пола удавалось пройти мимо, не вывернув голову и не заострив на удаляющихся ногах своих восхищенно-завистливых взглядов.