Не все мы умрем - Елена Гордеева

— Не заостряй на этом внимания. Я потом объясню.

— Ну что ж, Геннадий Аристархович, подпишите вот здесь протокол, и пока вы свободны. Можете идти. А с Зинаидой Ивановной у нас отдельная беседа получится.

Дрожащими руками замминистра стал застегивать пуговицы белой сорочки, застегнул все — рубашка наперекосяк, сквозь ткань просвечивают складки жира, расстегнул — и по-новой; пуговичку в петельку просовывает, а сам на Завадского смотрит, тот в свою очередь на него уставился — нервирует, как кобра.

Смолянинов в дело не встревал, предоставив инициативу оперативнику. Что касается технологии «отжима» информации, то капитан, как успел убедиться следователь, лучше него ориентируется, как такого человечка в стиральную машину засунуть, в какой момент центрифугу включить и когда выключить, чтобы не повредить содержимое.

— До свидания, — буркнул Геннадий Аристархович, дверь хлопнула, щелкнул замок.

Капитан и следователь повернулись к молодой женщине, до сих пор пребывавшей в состоянии шока.

— Ну-с, Зинаида Ивановна, как вы познакомились с господином Мокрухтиным? — последовал первый вопрос капитана. — Только не рассказывайте, что живете с ним в одном подъезде.

Женщина молчала, переводя взгляд с одного мужчины на другого, и покусывала губы. Когда ее взгляд остановился на Смолянинове, тот понял, что говорить она будет с ним.

— Вы раньше с Мокрухтиным познакомились или с Полозковым? — спокойным ровным голосом без игривых интонаций спросил Михаил.

Зинаида Ивановна кивнула, разметав по плечам льняные волосы.

— С Мокрухтиным? — уточнил Михаил.

Еще кивок.

— А с Полозковым как?

Женщина опустила глаза.

— Мокрухтин познакомил? — догадался следователь.

— Да, — подала голос женщина. — Он сказал, что этот человек ему нужен и я должна быть с ним любезна.

— А Полозков знает, что Мокрухтин жил в этом же доме?

— Нет. Мокрухтин представил нас друг другу в ресторане.

Михаила больно резанула фраза, сказанная женщиной. «Представил нас друг другу» — такой оборот обыкновенные проститутки не употребляют. На вид ей лет двадцать шесть, чуть младше Евгении. Черты лица тонкие. Явно образованна. Какой-то институт. И не только у нее, но и у родителей. Второе или даже третье поколение. А зарабатывает своим телом. Мокрухтин подкладывал ее под нужных людей и платил за них. Вот откуда столики за триста долларов, стенка тысяч за пять, мягкие велюровые кресла, диваны двуспальные и полуторные, кушеточки, пуфики, подушечки — все однотонное — гарнитур. Он поднял голову к потолку. Люстра — модерн! — дымчатое стекло, по конструкции напоминает ленту Мёбиуса, такие же бра с двух сторон дивана и торшер в углу у кушетки. Дорого, стильно, со вкусом. Только зачем все это, если такой ценой? И он снова обратился к женщине:

— Я буду вынужден задать вам очень неделикатные вопросы.

Женщина понимающе взмахнула ресницами и уставилась на Завадского. Капитан смекнул, что он в данной ситуации третий лишний, и вышел на кухню под предлогом поставить чайник. В душе Михаил поблагодарил его за чуткость, редко встречающуюся не только у оперативников, но и у следователей в силу специфики их работы. Хотя, может, это не чуткость вовсе, а обыкновенное профессиональное чутье, что сейчас мягкий интеллигентный Смолянинов добьется гораздо большего, чем капитан Завадский с его напором и натиском.

Как только дверь за капитаном закрылась, женщина вздохнула:

— Я слушаю.

— Зинаида Ивановна, эту квартиру вам купил Мокрухтин?

— Да.

— Как давно?

— Четыре года назад.

— Кто был инициатором ваших встреч?

— Он.

— Поэтому и квартира в этом же подъезде?

— Да.

— Кроме Полозкова, у вас были другие объекты пристального интереса Мокрухтина?

Молодая женщина вздрогнула, будто ее ударили по лицу наотмашь, и по щекам потекли слезы.

— Да.

— Кто?

— Кошкин из Минфина, братья Юдины. Один из братьев в налоговой полиции работает, а второй в таможенном комитете, — выдавила она из себя.

Михаил даже не спросил: зараз были или по очереди? — по ее лицу видно, вместе приходили, вместе и уходили. Мерзость какая! Но чувствовал почему-то к ней сострадание. Может быть, потому, что видел перед собой не проститутку (у нее не было на лице характерного для проститутки выражения стервозности), а несчастную молодую женщину, загнанную в угол нашей подлой жизнью, и вдруг снова сравнил ее со своей женой. Хотя сравнение не в пользу Зинаиды Ивановны. Евгении тоже трудно пришлось после института. Представьте на минуту девушку двадцати двух лет с дипломом, в графе «специальность» которого записано: философ. Смешно? Кадровики гоготали, когда она приходила наниматься на работу. Намаялась, прежде чем повезло. Нет, сравнивать нельзя. Но он все равно пожалел сидевшую перед ним женщину с мокрыми от слез глазами. Вообще мужчины не любят, когда женщина плачет, но на Михаила Анатольевича это правило не распространялось.

— Они вам представлялись?

— Нет, конечно. — Женщина смутилась.

— Тогда как вы узнали их фамилии?

Завьялова опустила голову:

— Когда они были в ванной, я карманы проверяла.

— Зачем? — удивился следователь.

— Чтобы знать, с кем имею дело, и запомнить.

Это Смолянинову было непонятно. Запоминают всегда с какой-то целью, чтобы, к примеру шантажировать или отомстить. Зачем она по карманам шарила? Мокрухтин явно не заставлял ее делать такое, он все прекрасно знал и без нее, сама делала. Отомстить? Кому? Кошкину, Юдиным, Полозкову? Сколько еще таких полозковых в ее послужном списке? Бред! Мокрухтину? Да он ее по стенке размажет! Но что-то в нем зашевелилось. «Она давно его знает. Приходит к нему домой. Он открывает», — вспомнились слова Евгении.

— Как вы познакомились с Мокрухтиным?

— Да не по доброй воле уж! — Глаза женщины наполнились влагой, она шмыгнула носом, потом быстро закрыла лицо ладонями, всхлипнула и приглушенно зашептала: — Я сейчас, я сейчас. — Она сделала несколько глубоких вдохов и пришла в себя. — Это было четыре года назад. Отца сократили на работе. Институт в принципе и так давно числился лишь на бумаге — кому теперь нужны специалисты по рентгеноструктурному анализу! — сотрудники не получали зарплату больше года, но каждый день приходили в лаборатории и что-то пытались делать, хотя финансирования никакого не было. Я училась на последнем курсе педагогического, а мама преподавала физику в школе. Денег, естественно, не хватало, и отец вечерами иногда подрабатывал извозом, нечасто и немного, потому что «копейка» была чересчур старая и вся разваливалась.

Так вот в тот день институт отца закрыли, а сотрудников уволили с выходным пособием, на которое только до дому доехать можно. В городской службе занятости заявок на таких специалистов не было и не предвиделось. Отцу предложили переучиться на повара. В каком он находился состоянии, говорить не нужно. На своей «копейке» он врезался в «Мерседес» Мокрухтина. Вот, собственно, и все.