Дурная кровь - Роберт Гэлбрейт

Психиатрическая больница строгого режима содержания Бродмур находилась в часе с небольшим езды от Лондона, в графстве Беркшир; ее название давно утратило в общественном сознании британцев – включая Страйка – все буколические ассоциации. Никто уже не вспоминал, что буквально оно означает широкую вересковую пустошь или луговые угодья; для Страйка это название связывалось только с насилием, гнусными преступлениями и двумя сотнями самых опасных людей во всей Британии – таблоиды именовали их не иначе как монстрами. В связи с этим, хотя и зная, что поездка предстоит не в тюрьму, а в больницу, Страйк принял все меры, каких потребовало бы посещение пенитенциарного учреждения строгого режима: не стал повязывать галстук, проверил, нет ли в карманах или в машине каких-либо предметов, обычно провоцирующих самый тщательный досмотр, взял с собой два удостоверения личности с фотографиями, захватил копию письма из Министерства юстиции. Выехать решил заблаговременно: хотя он собирался сюда впервые, сомневаться не приходилось – прохождение всех кордонов затянется надолго.

Стояло золотое сентябрьское утро. Сквозь пышные облака на дорогу лился солнечный свет; проезжая через Беркшир на своем «БМВ», Страйк слушал выпуск новостей, главным образом посвященный итогам референдума в Шотландии: за то, чтобы остаться в составе Соединенного Королевства, было подано пятьдесят пять процентов голосов, против – сорок пять. Страйк попытался вообразить реакцию Дейва Полворта и Сэма Барклая, но у него зазвонил мобильный.

– Это Брайан, Брайан Такер, – сказал хриплый голос. – Не помешал, нет? Звоню пожелать вам удачи.

– Спасибо, Брайан, – ответил Страйк.

Их личное знакомство состоялось три дня назад в кабинете Страйка. Такер предъявил детективу старое письмо Крида, описал изъятую из подвала убийцы подвеску-бабочку, принадлежавшую, судя по всему, его старшей дочери, и поделился своими версиями, дрожа от нервозности и переполнявших его эмоций при одной мысли о том, что Страйку предстоит встреча с негодяем, которого старик считал виновным в убийстве его старшей дочери.

– Езжайте, я вас задерживать не стану, – сказал Такер. – Но вы ведь мне позвоните, когда вернетесь, правда?

– Конечно позвоню, – заверил Страйк.

Услышав в голосе Такера тревогу и волнение, детектив с трудом сосредоточивался на выпуске новостей. Он выключил радио и стал обдумывать предстоящее посещение.

Приятно, конечно, было бы тешить себя надеждой, что именно он, Корморан Страйк, сумеет хитростью или логикой добиться того, что оказалось не под силу другим, – вытянуть из Крида признание, однако детектив не страдал избыточным самомнением. За годы службы допросив огромное количество подозреваемых, он понял, что искусство следователя состоит в создании такой обстановки, при которой подозреваемому легче будет сказать правду, чем упорствовать во лжи. Одних изматывали дотошные расспросы, другие уступали только жесткому давлению, третьи хотели облегчить душу, и методы допроса приходилось варьировать в соответствии с этими потребностями.

Впрочем, в случае Крида половина допросного арсенала Страйка грозила остаться невостребованной. Во-первых, эта встреча была назначена исключительно по милости Крида: у него, как у пациента, испросили согласие. Во-вторых, Страйк не понимал, как нарисовать мрачную картину последствий молчания, коль скоро допрашиваемому и так предстояло провести остаток жизни в Бродмуре. Теперь вся сила Крида заключалось в его тайнах, и Страйк хорошо понимал: задача убедить его расстаться хотя бы с одной может оказаться не по зубам ныне живущим сыщикам. Избитые призывы к совести, к желанию стать лучше в своих и чужих глазах тоже не обещали успеха. Как показывала вся жизнь Крида, радовали его лишь две вещи – причинять боль и утверждать свою власть; вряд ли что-либо другое могло склонить его к признанию.