Сова плавает баттерфляем - Мария Тович

Память подкидывает картинку. Погожий августовский денёк. Жара уже отступила, и на смену ей пришло мягкое тепло уходящего лета. Такие вечера созданы, чтобы остановиться в будничном беге и насладиться чудесными моментами жизни. Мы вышли семьёй на прогулку.

Тёма бежит ко мне, его русые волосы отросли и весело подпрыгивают вокруг круглого лица. У него широкая «буратинская» улыбка, открывающая забавную щербинку между зубами. Улыбка, ради которой мне нужно быть хорошей мамой и правильной женой. Тёма, обняв меня, поворачивается к подошедшему папе, тянет к нему руки. У Стаса никакой реакции, он равнодушно взирает сверху вниз на сына, как будто не понимая, чего Тёма хочет.

«Ну, возьми ребёнка! Ну, поцелуй! Ну, подними к небу, посади на плечи! Как все любящие отцы!» – мысленно кричу я мужу. Но он не чувствует моего желания, лишь хлопает Тёму по макушке. Так, как трогают соседскую собачку – нехотя и слегка брезгливо.

– У тебя есть салфетка? Вытри ему руки! – приказывает Стас.

Каждый раз, когда я вижу, как сын тянется к отцу, а получает в ответ холод или раздражение, меня разрывает изнутри. Будто окатывает студёной водой. Хочется схватить Тёму и бежать от мужа подальше. Меня пугает это чувство.

Пока я молча негодую, Стас соглашается посадить сына к себе на плечи, но с условием, что я вытру Тёме руки и сниму сандалии.

Вылизанного ребёнка Стас водружает себе на плечи. Тёма счастлив, мама и папа рядом. Я тоже ему улыбаюсь. Изображаю радость, а сама думаю: «Хоть так. Сын радуется – это главное». Мы молча проходим несколько дворов. Моё раздражение утихает, зато просыпается чувство вины. И чего я на Стаса взъелась? Опять всё порчу своим нетерпением. Чокнутая истеричка. Просто мой муж – очень аккуратный человек, который не любит пачкать одежду. Ведь это же хорошо – быть бережливым. Стас носит только брендовые вещи, они служат ему годами.

Когда Тёме исполнилось два года, он пошёл в детский сад и стал часто болеть. С того времени я переселилась в детскую комнату. А Стас остался на широкой супружеской кровати. Чтобы не дышать, как он говорит, «нашими бациллами». Он спит один, потому что ему необходимо высыпаться. Сон для него – сакральное действо. И нарушители покоя главы семьи строго караются. В выходные с утра я стараюсь занять вставшего Тёму, чтобы тот ни в коем случае не потревожил сон отца. Однажды я отлучилась в ванную буквально на минуту. Выбежать оттуда меня заставил детский крик. Оказывается, Тёма пробрался в комнату к спящему отцу и залез к нему на кровать. Стас сказал, что Тёма упал сам. Свалился, потянув на себя одеяло. Сын долго шмыгал носом, потом прошептал: «Папа… меня ногой». Малыш тогда ещё плохо говорил.

– Он мне на больное колено надавил, – буркнул Стас. – Я только ногу убрал, и он брякнулся. Хватит ныть! – рявкнул он раздражённо на сына.

Тот ещё сильнее захныкал.

– За ребёнком бы лучше смотрела, а не перед зеркалом вертелась!

Плач сына всегда вызывает у меня реакцию тигрицы, защищающей своё дитя, но я попыталась погасить её и мысленно стала оправдывать Стаса. Колено вправду больное, сын действительно может быть неосторожным, он ещё многого не понимает. Потом и вовсе сказала себе, что я – плохая мать и неблагодарная жена. Впредь надо лучше следить за сыном и объяснять, что папин сон нельзя нарушать.

Как-то проснулась от того, что Тёма возит по мне машинку. Первое, что почувствовала: не могу говорить. Горло! Нет, только не сейчас. Мне нельзя болеть! Тёма, не тяни к маме свою мордашку. Ищу в тумбочке маску. Голова – как мешок с гвоздями, руки мёрзнут. Я в этом году часто болею. Нырнуть бы обратно в кровать – и чаю горячего. Но Тёма уже встал. Он висит на правой ноге и тянет за штанину.

Плетусь в соседнюю комнату. Стас спит, отвернувшись к стене.

– Стас, – скриплю я. – Стас, вставай. Мне так плохо. Кажется, я заболела. Горло дерёт, голова болит.

Муж не поворачивается. Даже если проснулся, всё равно не подаст виду. Я его знаю. Это его время, сколько наметил поспать, столько и будет. И я не вправе забирать у него драгоценные часы отдыха.

Шлёпаю на кухню, включаю чайник, глотаю последнюю таблетку найденного в аптечке противовирусного, надеваю маску, чтобы не заразить Тёму. Включаю сыну игрушку на телефоне, он затихает, очарованный волшебным гаджетом. Мне стыдно, я бестолковая мать, которая не может развлечь ребенка чем-то более полезным…. Но сейчас это всё, на что меня хватает.

Чёрт! И таблетки кончились.

Ну где я могла подцепить эту заразу?!

Ставлю на плиту кастрюльку с водой, надо сварить овсяную кашу. Засыпаю крупу. От поднимающегося пара меня бросает в жар. В маске трудно дышать.

Кормлю Тёму, сама есть не могу. Оставляю Стасу его порцию.

Слабость валит с ног, я снова ложусь в кровать. Тёма раскидал на светло-розовом плюшевом одеяле фломастеры и увлечённо чёркает гелевой ручкой в моей тетради-ежедневнике. Но мне всё равно, я пользуюсь возможностью полежать.

Слышу, как муж встал, включил воду в ванной. Когда я иду на кухню выпить чего-нибудь горячего, он уже там. Медленно пережёвывает разваренный геркулес.

– Сегодня каша не ахти. В прошлый раз лучше была.

– Не нравится – не ешь, – тихо бормочу я.

– А можно лицо попроще? И не портить настроение всем с утра. Чего ты изображаешь умирающую?

– Я заболела вообще-то.

– Одеваться надо теплее.

– Ты сходишь за таблетками? Ингаверин закончился.

– Вызови своих подруг. Попроси их, пусть сходят.

– А ты не можешь?

– Ляг, поспи, и всё пройдёт. – Насытившись, Стас довольно крякает, допивает молоко и уходит, оставив на столе грязную посуду.