Расчет пулей - Фридрих Незнанский

Сколько он помнил себя мальчишкой, отец все время собирал бутылки. И, набирая после выходных целый брезентовый мешок пивной тары, говорил с гордостью:

— Во! Урожай…

На стене в комнате, это отчетливо помнилось, висел портрет отца в военной форме. Но это, наверное, было так давно, что Крепыш даже представить не мог отца в таком виде. Отец в сильном подпитии часто разговаривал с портретом, как с живым человеком. А после этого принимался плакать или бить посуду.

Иногда, остервенев, гонялся за сыном. Маленький Алик, еще не бывший крепышом, даже лежал в больнице после побоев, и бедняцкие ступинские палаты казались раем после постоянного семейного кошмара. Кормили в больнице плохо, он все время испытывал чувство голода и таскал хлеб у болящих старух.

И все же, когда пришла пора возвращаться домой, Алика охватил такой ужас, что он забился под кровать и долго не отзывался на голоса искавших его людей.

За время, пока он пролежал в больнице, мать тоже приохотилась к бутылке. И если раньше она его защищала от отцовских побоев, то теперь в ответ на крики сына только полнее наливала себе стакан, чтобы отцу не досталось.

— Где водка? — отбросив плачущего сына, орал тот.

Иногда в минуты просветления он обнимал Алика и приговаривал:

— Последыш мой! Кровиночка…

Старшего брата Алик никогда не видел. Тот сел в тюрягу надолго и неизвестно за что. По крайней мере, Алику не говорили. Но слово «последыш» всегда напоминало ему о старшем брате.

Отцовские ласки Алик ненавидел даже сильнее, чем побои. Потому что они приносили ему еще больше страданий и обид.

Однажды, когда мать с отцом не поделили водку, досталось Алику. Сын прятался от отца на кухне, в сарае, на чердаке. Но отец везде находил и догонял его. Размазывая по лицу слезы и кровь, Алик помчался через дорогу. Юркнул в кювет перед фарами мчавшейся машины. Он слышал только визг тормозов и крики. А отец, протянувший было руку за сыном, был сбит легковушкой и рухнул в тот же кювет.

Забыв про побои, Алик подполз к нему. Но отец, очухавшись, первым делом стал выкручивать ему руки. А может быть, просто бессознательно искал опору. Алика охватил тогда такой страх, что, вырвавшись, он убежал и больше не возвращался домой. Переночевал на станции возле баков, где разогревали асфальт. Утром, чумазый, с запекшимися царапинами, сел в электричку. В пустом вагоне ехать боялся и пошел в голову поезда, где наткнулся на компашку таких же беспризорников. Там ему дали хлеба, и в Москву он приехал уже не один, а в стае брошенных волчат, которые лютовали везде, где можно поживиться.

Он поселился в каком-то подвале, где пахло псиной и мокрыми тряпками. Ошеломленный, раздавленный, но в то же время полный необычных впечатлений и надежд. Кто хотел, мог его ударить, отнять какую-нибудь вещь или еду. Он все сносил покорно. Через неделю с него сняли башмаки. Потом постепенно отобрали штаны, курточку, рубаху.

Он плакал и просил отдать одежду обратно. Ответом был смех. И он перестал плакать.

До октября ходил по Москве босиком. Как-то в холодину его, почерневшего и голодного, окружила толпа сострадательных теток, которые ахали, охали, выспрашивали адрес, чтобы вернуть домой, призывали милицию, но ни одна не догадалась купить тапочки. Так и держали дотемна босиком на морозе, пока он чуть не околел от ихнего сочувствия. Из последних сил прыгнул, расталкивая чужие растопыренные пальцы, и был таков.

А с обувкой решилось просто. И вскорости. Притащился к ним парень старше Алика и худющий, как скелет. Он тяжело дышал, кашлял кровью, и Алик, сузив глаза, ударил его кирпичом. Отнял башмаки. Постепенно добыл и другую одежду для зимы. И больше никогда не плакал.

Смерть ходила за ним по пятам, но он научился чувствовать ее приближение и, сузив глаза, успевал нырнуть в сторону.

Однажды он все-таки угодил в облаву. Его поместили в детский приют, директрису которого он ненавидел. Но бежать, как другие, не пробовал. За несколько лет превратился в крепкого приземистого паренька, который умел постоять за себя. Ростом только не вышел — ниже отца с матерью. В армию, однако, взяли. Потом был Афган. То, что вожди трепались про интернациональный долг, до него не доходило. Зато там были взаимовыручка и честность. Он дважды был ранен, но не покинул часть. Солдатская дружба тогда многое значила.

Потом начался внезапный позорный вывод войск при Горбаче. Поражение в юродивом колпаке благочестия. А чего было ждать от человека, который вскоре променял могучую державу на придурочный Горбачев-фонд? И они, «интернационалисты», отдавшие Родине лучшие годы, получили одну компенсацию за потерянное время и обманутые чувства — запойный бред. Оказались брошенными своим государством. Как женщины, воевавшие, не щадя своей жизни, в Великую Отечественную. Это он знал по своей бабке.

В запойном бреду он попал в команду Борца, где собрались такие же отпетые вояки, которых обучили единственному делу в жизни — метко стрелять. И они стреляли, не задумываясь о последствиях и повинуясь только приказу. Это хорошо оплачивалось. Они научились не оставлять следов и на любое дело шли без колебаний. А кого жалеть? Разбогатевших выскочек, которые обманом наживались на других? Так объяснил командир. И этого было достаточно. Что делать, если такая страна? Не они ее выдумали. Главное, платят хорошо. А прессе уже проскочило название «банковские». Крепыш знал, что это звучало всякий раз, когда упоминались заказные убийства, выполненные командой Борца. А у него имелась мохнатая рука в самых верхах милиции. Значит, он действовал правильно. Хотя в последнее время начал присваивать себе чужую долю.

За убийство Толстяка и доставку желтого портфеля Борец обещал пачку баксов и даже помахал ею. Но, получив портфель, исчез. Тогда в первый раз Крепыша пронизала тревога. А он привык доверяться своим чувствам.

Борец сильно преувеличивал свою власть, если думал, что Крепыш слепо подчиняется ему. Умаров — да! Тот готов был с камнем на шее броситься в омут по приказу шефа. А Крепыш научился глядеть шире. В последнее время и у него тоже объявилась в милиции своя мохнатая лапа. По существу, он чувствовал себя готовой заменой Горбоносому. И случись что с тем, встал бы на его место. Но покуда надо было держаться на стреме. Не хотелось сгинуть по-глупому, как Умаров. Поэтому Крепыш тихо выскользнул из старой занюханной пятиэтажки, где квартировал, доехал до центра и, сев на скамейку возле Большого театра, позвонил по мобильнику.

— Дежурная часть? Можно старшину Вашкина?

— Старшина Вашкин слушает.

— Ты? Здорово, Бурбон. Тебе привет из Раменок.

Повисла пауза. Ответное слово «спасибо» означало бы «все в порядке, новостей нет». Но на этот раз «спасибо» не последовало.

— Вместо привета лучше бы ягод прислали, — послышался хриплый голос, Бурбон закашлялся. — Черная-то смородина небось в самом соку? На рынке, чай, рублей тридцать берут за килограмм?

— Ладно, передам.