Пять капель смерти - Антон Чиж

Фотокарточка с запиской были заперты в ящик стола. Ванзаров не мог поручиться, что любопытная Глафира не добралась до его служебных дел.

Ванзаров вошел в столовую, где уже был сервирован стол, и сразу получил укоризненный взгляд от Софьи Петровны: она не одобряла появления кузена за завтраком в халате. В столовой разгорался обычный утренний переполох. Близняшки боролись за конфету, пропуская мимо розовых ушек суровые замечания матери.

— Родион Георгиевич, обратите внимание: ваши племянницы пренебрегают хорошими манерами.

— Дядя, она первая начала! — закричали хором малышки.

— Вот погодите, возьмусь за вас, — погрозил им Ванзаров.

Софья Петровна только всплеснула руками:

— Чего хочу от детей, когда единственный мужчина в доме выходит к чаю в халате!

— Извини, Софья, мне телефонировали.

Как назло, опять раздались трели телефонного аппарата.

— Да что же такое? Это дом или приемное место?! — воскликнула Софья Петровна, в гневе швырнув чайную ложечку.

Дочки притихли.

Из гостиной вышла Глафира и ехидно преподнесла:

— Опять тебя, барин, к ящику кличут. Нет нам покоя, сиротинушкам…

Воспоминания сотрудника петербургской сыскной полиции ротмистра Джуранского Мечислава Николаевича

Помирать буду — не забуду тот день. Не поверите, Николай, ничего похожего больше не припомню. Во 2-м участке я оказался, можно сказать, случайно. У меня ведь еще дела имелись на расследовании. Скажем, в конце прошедшего года на хозяйку большой квартиры по 1-й линии, вдову Семову, было совершено дерзкое нападение. Неизвестные злоумышленники средь бела дня взломали входную дверь и вынесли золотых и серебряных вещей на тысячу восемьсот рублей, а процентных бумаг и денег на четыре тысячи триста рублей. Как раз собирался приказать околоточным проверить, не появился ли на участке новый скупщик краденого.

Только переступил порог, как вдруг слышу: из глубины вопль, буквально нечеловеческий. Был свидетелем, как лошадь тонула в прорубе и ржала от ужаса, как в газетах пишут. Так скажу вам, Николай, что крик этот был пострашней того ржания. Даже меня, кавалериста, мороз по коже пробрал. Спрашиваю у городового, что у печки греется:

— Что там происходит?

Балакин, видно, законную рюмку принял, разомлел и ласково так отвечает:

— Самоварка дурит, вашбродь.

Я, признаться, не расслышал, говорю:

— Это кто же самовар в участок приволок?

— Господин пристав, кто ж еще…

— Балакин, а чего к печке жмешься?

— Все Самоварка проклятая. Пока везли, продрог до костей.

— А где нашли?

— На 3-й линии, у 5-го дома.

И тут я соображаю, что жертву нашли довольно близко от дома известного профессора, которого мне арестовать не разрешили.

Опять завопила. Меня аж передернуло. Помню, что пристав — известный любитель пускать в ход кулаки без всякого повода, как бы не переусердствовал.

— Щипачев с ним в арестантской работает?

— К доктору отнесли. Только не господин это, а барышня. Одно слово: Самоварка.

Надо проверить, что за странность творится. Дверь в медицинскую распахиваю без стука и с порога сразу:

— Что тут происходит?

— Здравия желаю, господин ротмистр! — пристав мне козыряет.

Спрашиваю с него:

— Вы над кем тут измываетесь?

— Да как можно! Утром делал обход участка лично и вот нашел барышню, всю ночь в снегу провела. Бедная Наденька Толоконкина!

— Откуда знаете ее, Щипачев?

— Да как же не знать, когда это нашего василеостровского купца Поликарпа Семеновича Толоконкина дочка. Его лавка на моем участке расположена. Широкой натуры человек, богобоязненный и в дочурке души не чает. Такая беда! И как ее угораздило? Родители, видать, всю ночь не спали, с ума сходят, дочку ждут. Надо бы сообщить им…

— Успеется, — говорю. — Как же она ночь на улице провела и не околела?

— Чудо, не иначе, — отвечает пристав. — Ее ведь и снегом присыпало, дворник заметил. Возможно, выпила…

Доктор Борн ложку об стол как швырнет и заявляет:

— Не говорите глупостей, от нее даже не пахнет.

— Выжила на морозе без алкоголя, — говорю, — и за это ее городовой Самоваркой прозвал? Позвольте взглянуть…

Тут язык у меня и отнялся.

Борн спрашивает:

— Мечислав Николаевич, с вами все в порядке?

Да какой тут порядок может быть! Это ж… Но нельзя же ее при Щипачеве Рыжей, то есть филерской кличкой, назвать. Помалкиваю.

— У пациентки calor mordax[20], — сообщает Борн. — Сердце не выдержит.

— Лихорадка? — спрашиваю.

— Не думаю. Такой жар бывает, если в организме больного происходит стремительный процесс. Или…

— Что «или», доктор?

— Или она находится под действием наркотического средства.

Щипачев горестно вздыхает, чего от него никак не ожидал:

— А еще Надежда Поликарповна выкрикивала слова странные.

— Какие еще слова?

— Просила напоить ее соком луны, требовала, чтобы огонь шел за ней, и призывала… Ох, не могу…

— Здесь все свои, пристав.

— Войти в нее молодое божество. Только это между нами, прошу вас. У нее уважаемая семья… Отец староста прихода.

Тут Борн приподнимает край простыни:

— Явный признак возбуждающего средства. Кстати, любопытная деталь, обратите внимание… Ничего не напоминает?

Вижу: на груди барышни блестит черная звездочка.

Щипачев выглядывает у меня из-за плеча и говорит:

— Что же это делается! В такой семье, и эдакая напасть. До чего же дочка Поликарпа Семеновича докатилась! Связалась с вероотступниками. Или того хуже, с поляками.

— С чего вы взяли? — спрашиваю.

— А креста на ней нательного не было, — отвечает пристав.

Не знаю, до чего наша беседа дошла бы, Борн уже зубами скрипел, как вдруг в медицинскую ворвалась гостья нежданная. Шубка расстегнута, шляпка набекрень, лицо укутано кружевным платком, только глазки светятся.

— Помогите! Спасите! — вопит.

Увидела тело на лежанке, закричала о помощи и бросилась в коридор, мимо расставленных рук городового Балакина.

— Щипачев, что творится в участке? — спрашиваю.

Пристав побагровел: