Все оттенки черного - Татьяна Степанова

— Деструктивный? А что это значит?

— Разрушает органическую структуру на уровне клетке Внешние признаки отравления проявляются постепенно Обычно после попадания яда в организм проходит некоторая время, прежде чем состояние резко ухудшается. Это яд замедленного действия, так сказать, если вообще к этому препарат; уместно приклеить такой расхожий ярлык, как «яд». Период всасывания вещества организмом колеблется в пределах семи-восьми часов. Смерть Сорокиной наступила около четырех часов утра. Значит, дозу она могла получить…

— Часов этак около восьми вечера, в начале девятого, да?

— Время ужина как раз. — Колосов хмыкнул. — А на вкус на цвет эта дрянь как?

— Безвкусной ее назвать нельзя. Но потерпевшая могла получить ядохимикат растворенным в жидкости. Крепки чай, кофе, сок — все способствовало бы тому, чтобы заглушить специфический привкус. И потом, из материалов, предоставленных вам, ясно, что она страдала душевным заболеванием. У таких людей может наблюдаться смешение вкусовых ощущений. Наконец, она могла получить яд под видом лекарства — опять же в растворе.

— Гранозан не имеет ограничений при продаже? Его можно свободно приобрести?

— Как и всякий препарат сельскохозяйственного назначения. Карбофос, теофос… Сейчас, Никита Михайлович, извините, черта лысого можно купить, не только бутылку какого-то там ядохимиката. Бутылочку ищите. Она непременно где-то быть должна.

— Значит, будем искать. А скажите, сама Сорокина как-нибудь по ошибке могла его принять за…

— За газированную воду и выпить? — Свиридова устало улыбнулась. Бессонная ночь в этой лаборатории давала себя знать, хотя среди коллег и слыла она великим трудоголиком и «дамой со стальными нервами». — Что ж, и это версия раз вам так не хочется, Никита Михайлович, чтобы это было убийство… — Она сделала жест: понимаю, мол, все понимаю. — В моей практике случались такие вот «ошибочки»: то старушка вместо соли сослепу «посолила» суп селитрой и на тот свет отправила своего старика и невестку. То пьяница вместо водки обычной угостил собутыльников водочкой «царской» — то есть соляной кислотой. Словом, чего только сейчас не бывает… От людей, страдающих психическими расстройствами, на замок надо запирать дома не только бытовую химию, но и даже ножницы маникюрные и шнурки.

Колосов попросил отксерить для него копию заключения экспертизы. Как только он вернулся с Варшавки в главк, то на телефоне его уже «висел» старший поисковой группы с докладом о том, что удалось накопать на семью Сорокиных. Первичная информация была скупой: адрес, год рождения брата и сестры, место учебы Сорокина — от школы до института, место его работы…

— Подожди, повтори, где он работал? — Колосов придвинул к себе блокнот, куда записывал ту информацию, которая его интересовала прежде всего.

— Банк «Российский Трудовой Альянс». Отдел внешнеэкономических связей. Должность — менеджер-консультант. Теплое местечко было, а? — Старший поисковой группы Сергей Жуков двусмысленно хмыкнул в трубку. — И зарплата была как у министра, наверное. Но рай сей лопнул. Сразу же после 17 августа банк приказал долго жить. Полное банкротство. Полгода они еще как-то там трепыхались, а сейчас дела совсем плохи. С апреля почти все сотрудники — в неоплачиваемом отпуске. И Сорокин в их числе. А председатель сего обанкротившегося финансового предприятия, некто господин Корнилов, сейчас за границей. А в Москве на него дело заведено уголовное — я в прокуратуре справлялся — нарушение финансового законодательства, злоупотребление служебным положением и т. д. Они вроде бы друзья детства с Сорокиным. Корнилов его и взял к себе в девяносто четвертом году, когда банк только организовывался, пригрел под крылом, так сказать. Ну а сейчас — финита. Каждый сам за себя. А насчет их близких родственников, как ты просил, так узнал вот что…

Колосов слушал коллегу. Снова придвинул к себе свой блокнот.

— Понял. Спасибо, — сказал он, дослушав до конца «отчет о проделанной работе». — Сделаем так. Бери машину, езжай срочно к этому гражданину Белоконю Виктору Сергеевичу отчиму его. Выписывай повестку ему на завтра в прокуратуру Старо-Павловска к следователю Караулову. А сегодня вез его ко мне на Никитский и…

— Не получится, Никит. Я справки уже навел и об отчиме их. Они с Сорокиным последние несколько лет врозь живу: Разменяли квартиру, что еще от матери осталась. Да и сам Белоконь не дома сейчас.

— Так езжай к нему на работу на Смоленскую. Я сейчас Управлением охраны правительственных зданий свяжусь, попрошу, чтобы они пропуск вам заказали. Или сотрудники министерства вас там встретят.

— Он в больнице, в госпитале ведомственном, уже несколько месяцев. Лечится после автокатастрофы. Сослуживцы по телефону сказали — как жив остался — чудо. Машину-то на свалку свезли. Так мне ехать в госпиталь, Никита Михалыч?

— Не надо, я сам болящего навещу. — Колосов кашлянул. — А вообще-то многовато на одну семью инвалидов, тебе не кажется, а?

* * *

Ведомственный госпиталь располагался в Крылатском. И окна высотного корпуса, носившего весьма туманное название «Третья хирургия», открывался великолепный вид на канал и спортивные сооружения.

Виктора Сергеевича Белоконя Колосов нашел в персональной, просторной и светлой палате с цветным телевизор ром, в отделении реабилитации аж на двенадцатом этаже Отчим Сорокина был высокий, смуглый, статный мужчина лет шестидесяти. У него было худое, умное и желчное лицо.

Взгляд темных глаз под сросшимися бровями был пронзителен и вместе с тем непроницаем.

Когда Колосов вошел в палату, Белоконь, опираясь на специальную металлическую подставку, заменявшую костыли, неловкими и осторожными шагами медленно продвигался от кровати к окну, затененному легкими жалюзи. От лечащего врача, с которым Колосову пришлось вести сначала настоящую войну, прежде чем тот нехотя разрешил пропустить сотрудника милиции в неурочный для посещения больных час на территорию реабилитационного отделения, Колосов узнал, что Белоконь уже четвертый месяц находится на излечении в госпитале с диагнозом «перелом тазобедренного сустава и обеих ног». Ему лишь недавно сняли гипс. И теперь он начал «заново учиться ходить, как младенец», как сам пошутил в разговоре.

Колосов представился. Белоконь, тяжело опирающийся на свою подставку, для дополнительной страховки прислонился спиной к стене.

— Вы по поводу смерти Леры? Я знаю уже, мне позвонили с работы, — сказал он вполне спокойно. — Меня, однако, удивляет, что к бедной девочке милиция и прокуратура проявляют такой повышенный интерес.

— У нас появились основания для такого интереса, Виктор Сергеевич. — Колосов оглянулся. — Быть может, мы присядем? Вам трудно стоять. А мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

— Прошу вас. — Белоконь указал на стул у кровати. — Что до меня, мне нужно… — Тут он и произнес с легкой ноткой шутливости в голосе ту фразу про «младенца». И Колосову сразу стало как-то не по себе. Белоконь был человеком умным, более тридцати лет, как было сказано в его характеристике, «безупречно проработавшим на дипломатической службе». Он, безусловно, знал, что именно и каким тоном уместно говорить в той или иной ситуации. И если он счел, что после первых же слов о смерти своей приемной дочери можно вот так шутливо улыбнуться, бравируя, то…