Долгое дело - Станислав Родионов

Юрий Артемьевич положил окурок в пепельницу и плотно накрыл его ладонью, чтобы тот задохнулся без воздуха.

— И все-таки о человеке судят по тому, каков он в работе.

— Не только, — обрадовался Рябинин тому возражению, которое он мог оспорить. — Труд частенько стереотипен. Много тут узнаешь о человеке? А вы посмотрите на него после работы, в выходные дни, в отпуске… Сколько неплохих работников мается, не зная, чем себя занять! Или заняты пустяками. Тут вся личность.

Опять длинно говорил. Окурок в пепельнице уже задохнулся. Юрий Артемьевич снял ладонь и на всякий случай тронул крупный нос. Он мог бы и не трогать, мог бы выйти победителем в споре, обратившись к своей прокурорской роли, и авторитетно разъяснить ошибку следователя. Мог бы победить и не обращаясь к должности: кому не известно, что труд есть мера всего?

— Ну и что же все-таки определяет человека? — спросил он.

— Думаю, что образ жизни.

Беспалов чуть посомневался и добавил:

— В который обязательно входит труд.

— Согласен, — улыбнулся Рябинин.

— Так вы смыслом нашего существования полагаете образ жизни?

— Нет.

— А что?

— Пока не знаю, — ответил Рябинин, как отвечал ему не раз.

— Пока, — усмехнулся Беспалов. — Многие проживают жизнь, да так и не знают, для чего.

— Я надеюсь узнать.

Юрий Артемьевич пригладил стружку висков, которую простоватая секретарша как-то посоветовала ему распрямить в парикмахерской, и неожиданно спросил:

— Допустим, человек меряется не только трудом… Почему же вы сами работаете, как лошадь?

Рябинин хотел переспросить — как кто? Ну да, лошадь, та самая, которую он привел в пример, как тоже работающую. Нужно ответить что-нибудь остроумное, легкое, не вдаваясь. Например: «Разве бывают лошади в очках?» Или: «А что, из моего кабинета слышно ржание?»

— Почему не звонят с места происшествия? — спросил Рябинин.

Из дневника следователя. Я и сам иногда задумываюсь, почему все дни занят только работой. Трудолюбивый очень? Да вроде бы как все. Деньги люблю? Зарплата у меня средняя. Выслуживаюсь? С моим-то характером… Горжусь броским званием? Есть звания погромче. Возможно, мне нечего делать? Да не работай, я был бы загружен еще больше столько есть занятий по душе. Может быть, желание трудиться вытекает из сущности человека и прав Юрий Артемьевич — рождаемся мы для работы?

Но тогда я не понимаю, почему существо, которое трудится, ест, пьет, спит и смотрит телевизор, называется человеком? Ведь лошадь тоже трудится, ест, пьет и спит. Ах да, она не смотрит телевизор. Но только потому, что его не ставят в конюшню. Кстати, я тоже его не смотрю…

Прав Юрий Артемьевич: лошадь я.

Толпа — первый признак чрезвычайного события. У подъезда скопилось человек десять. Телефонограмма не соврала.

Петельников и Леденцов еще на ходу, еще на тормозном пути распахнули дверцы, выпрыгнули на асфальт и оказались в этой жиденькой толкучке. Одни старухи…

— Это у нас, — сказала одна, настолько маленькая, что инспектора придержали шаг, опасаясь ее задавить.

— Бандитизм в нашей квартире, — подтвердила вторая, чуть повыше, но такая полная, что уж теперь они пропустили ее вперед, чтобы не быть задавленными…

Большая передняя, в меру заставленная отжившей мебелью. Длинный коридор, ведущий в кухню. Запах старых коммунальных квартир — дерева, лежалой ткани, забытых духов и валерьянки.

— Чайку попьете? — спросила маленькая, энергичная.

— Чего попьем? — опешил Петельников.

— Мария, дак они, может, как теперешние мужики, чай не принимают, заметила тучная.

— Нальем чего и погорше, — согласилась первая старушка и показала на дверь, где, видимо, им и могли налить чего погорше.

— Гражданки! — сказал Петельников тем голосом, от которого трезвели пьяницы. — Мы хоть чай и принимаем, но сюда приехали по сообщению об убийстве!

— Пожалуйста, будьте как дома, — любезно согласилась крохотная старушка.

— Логово убийцы, — вторая показала на дверь.

Леденцов мгновенно и сильно ткнулся туда плечом, но дверь не подалась.

— И не ночевал, — объяснила маленькая.

— Где труп? — прямо спросил Петельников.

— А никто не знает, кроме убивца, — опять пояснила низенькая старушка, которая сумела оттеснить вторую, массивную.

— Как звать погибшего?

У Леденцова в руках появился блокнот.

— Василий Васильевич.

— Фамилия?

— Нету у него фамилии.

— Василий Васильевич да Василий Васильевич, — встряла-таки вторая.

— Где его комната?

— А он жил на кухне.

— Почему на кухне?

— Спит себе на подстилке…

Леденцов опустил блокнот и ухмыльнулся. И хотя бледное лицо Петельникова никогда не краснело, он почувствовал на нем злобный жар, который стянул щеки старшего инспектора какой-то сухостью.

— Товарищ Леденцов! Составьте протокол о ложном вызове и привлеките гражданок к административной ответственности. Кстати, где участковый инспектор?

— Как так привлечь? — удивилась маленькая, главная тут.

— Так! — отчеканил Петельников. — За собачий вызов.

— Василий Васильевич не собака, а котик.

— Тем более!

Вторая старушка подкатилась к Петельникову, как громадный шар, обдав его запахом лука и вроде бы гречневой каши:

— Да этот нехристь не убил Васю, а продал. Воров-то вы ловите?

— Ловим, когда украдена материальная ценность. А ваш кот ничего не стоит.

— Как не стоит? — обомлела она.

— Бабушка, — набрался терпения Петельников, — похищенная вещь должна быть оценена в рублях, а ваш кот…

— Пятьдесят рублев, — гордо произнесла старуха.

Леденцов хихикнул. Петельников слегка подвинулся к выходу: черт с ними, с этими бабками и с их котом. Но маленькая старушка оказалась сзади и дернула Петельникова за пиджак:

— Ему ничего и не будет?

— Кому?

Она кивнула на закрытую дверь.

— Как его фамилия?

— Литровник, Гришка Литровник.

Леденцов опять засмеялся.

— Вот он смеется, рыжий молодой человек, а нам от Гришки житья нет. На днях сожрал весь студень. Ночами пугает нас зубовным скрежетом. Водку льет в себя, как в решето. У него и счас стоит на тумбе охолодевшая яичница да пустая бутылка от четвертинки водки.