Пробить камень - Фридрих Незнанский

Справа, перед столовой, гнездились три умывальника, слева висело огромное зеркало, все-таки Институт кино, негоже, чтобы будущие звезды ходили с крошками в уголках рта.

Веня Березкин, с рюкзаком на плече, набрав полный поднос, озирался в поисках свободного места. За ближайшим столиком сидела непоправимо красивая девица. И сидела она одна. И он ее не знал. Веня удивился. Он не без оснований относил себя к тем, кто, единожды оказавшись в новой для себя местности или среде, моментально впитывал ее топографию. Приятели говорили, что в военное время из него вышел бы хороший лазутчик. Но эта девица как-то ускользнула от его внимания во время абитуры, а трудноуловимые черты и детали говорили о том, что она первокурсница. Веня недолго ее разглядывал, плюхнулся за столик, дотронулся двумя пальцами до тонкого запястья и на недоуменный взгляд пояснил:

— Два к одному, что ты меня отошьешь, а так, по крайней мере, останутся хорошие воспоминания.

— У кого? — Она прищурила глаза.

— У всех.

Тут к ним подсел Ермилов с двумя чашками кофе.

— Илюха! — обрадовался Веня. — Вот ты нас и познакомишь.

— А кто он? — заинтересовалась Кира.

Ермилов сам не особенно знал, что сказать.

Впрочем, режиссура — дело нехитрое.

— Это Кира, — объяснил он, рассчитывая, что толстяк назовет и себя. — Актерское отделение.

Не тут-то было.

— Ясное дело, не бухгалтерское, — энергично кивнул Березкин, наворачивая макароны. Ему в голову не приходило, что кто-то вообще может его не знать. — У меня тоже была подружка Кира, года полтора. Дочка футбольного тренера. Он потом олимпийскую сборную тренировал. Кто ж такое мог предвидеть?…

— Полтора года — уже немало, — с уважением заметила Кира.

— Еще бы! Тем более что, когда мы расстались, мне стукнуло шесть, а ей семь.

— Некоторым нравятся женщины постарше, — засмеялась Кира.

А Ермилов размышлял над тем, стыдно ли не уметь заставить себя положить под столом руку барышне на коленку. Вот этот толстяк наверняка бы не рефлексировал. С другой стороны, если употреблять слово «заставить», то смысл в этом движении начисто отпадает, потому что оно должно быть естественным, то есть даже безотчетным, а рассчитанное, спланированное — теряет свое обаяние. Как-то все это сложно… «Тебе сколько лет, парень?»

— Как твой роман? — спросил он и пояснил Кире: — Он за лето успел книжку написать.

— Не книжку, а роман, — поправил Веня. — О, сорри, ребятишки, мне надо бежать! — Он сорвался с места и понесся к буфету, где мелькнул проректор по учебной и методической работе.

— Так кто это был, я не поняла? — Она хмыкнула: — Как говорят в американском кино: так как он сказал его зовут?

— Он не сказал, — подыграл Ермилов, поскольку точно так отвечают в американском кино.

— У меня идея. Не уйдем отсюда, пока этого не узнаем.

— Сейчас третья пара начнется, — напомнил Ермилов. — У меня русская литература.

Кира пожала плечами:

— А у меня сценический бой, ну и что? Фиг с ними, прогуляем! Что такого важного может быть в первый день? А потом, если он окажется режиссером или актером, прогуляет только один из нас. Давай так, кто первый выяснит личность подозреваемого, выполняет желание. Классная идея! И такой тип занятный.

— Выполняет желание другого? Любое?

Энергичный кивок.

— По-моему, он сценарист, вот роман же написал, — напомнил Ермилов.

— А кто его видел, этот роман? Ты его видел? И потом, сценарист — это не имя. Но только в лоб не спрашивать. Договорились?

А Веня тем временем уже взял проректора Коломийца под руку и вежливо подталкивал его к столику. Ермилов и Кира наблюдали эту картину несколько удивленно. Впрочем, проректор был еще, как сам любил говорить, «отчаянно молод, поскольку пребывал в возрасте Иисуса Христа и Остапа Бендера единовременно». Он походил на удачливого боевого офицера, который получал регалии и делал карьеру словно в ускоренном просмотре.