Смерть берет тайм-аут - Эйлет Уолдман

Вассерман сел рядом со мной, устроив свое долговязое тело в кресле, которое скорее напоминало сачок с металлической сеткой. Когда он наклонился, его колени оказались на одном уровне с плечами. Сомневаюсь, что так удобно, но благодаря его атлетической грации казалось, будто естественнее позы не бывает.

— Итак, госпожа Эпплбаум, вы — подруга Лили Грин.

— Да, вы правы.

Он откинулся на спинку кресла, положив руки на свои торчащие колени:

— Обычно я не позволяю своим клиентам указывать мне, каких детективов нанимать.

Я почувствовала, как на лбу выступила крошечная капля пота. А чего я ожидала? Конечно, он будет возмущаться, что его заставили нанять меня.

— Я понимаю, у вас есть основания быть недовольным просьбой Лили. Ведь, скорее всего, у вас есть детективы, с которыми вы привыкли работать.

Он поднял брови:

— У меня есть три детектива, которые работают полный рабочий день.

Это большая компания. Обычно адвокаты нанимают независимых детективов для работы над определенным делом. Но что тут удивительного? Вассерман — самый известный адвокат в городе или даже в штате. Конечно, у него достаточно работы, чтобы держать трех служащих на полной ставке.

— Господин Вассерман, позвольте вас заверить — мы с партнером понимаем, что работаем на вас. Лили чувствует себя спокойнее, зная, что подруга занимается защитой ее брата, но дружба не имеет никакого отношения к тому, как я работаю. Наша задача — собрать информацию, которая поможет при вынесении приговора.

Он оценивающе взглянул на меня, и у меня сложилось впечатление, что ему понравилась моя речь.

— Спасибо, госпожа Эпплбаум. Я все понял.

— Пожалуйста, называйте меня Джулиет.

Вассерман впервые улыбнулся, широко и дружески. Неожиданно он стал похож на симпатичного игрока баскетбольной команды, которым, судя по всему, и был, а не на крутого адвоката, который, признаюсь, пугал меня.

— Все дело в том, — продолжал он, — что у нас много дел, и сотрудники полностью загружены работой. Я благодарен вам за помощь. Мы готовились к судебному разбирательству, но когда Лили сообщила свои пожелания, сбор информации для смягчения наказания еще не проводили. Ваше участие освободит моих детективов для другой работы.

Я откинулась в кресле и успокоилась. Надо же, как я, оказывается, нервничала.

— Моя сотрудница сказала, что вы тоже когда-то работали адвокатом.

Когда-то? А что, теперь уже нет? Я всегда считала, что если однажды перешагнул черту, то до конца дней останешься юристом. То же самое, что быть евреем. Или католиком. Можете сменить веру, попробовать себя в другой профессии, но в глубине души вы останетесь членом клана.

— Я работала федеральным защитником.

— Вам не понравилась работа юриста?

— Нет, дело в другом. Я ушла с работы, потому что у меня родилась дочь.

— А, — протянул он и кивнул с той снисходительностью, которая мне так хорошо знакома — постоянный лейтмотив киношных тусовок, благодаря которому я терпеть не могу Голливуд. До того как уйти с работы, я кормила всех байками о своей жизни среди банковских грабителей и бандитов. Сценарии, которыми располагали продюсеры и агенты, не шли с ними ни в какое сравнение, моими историями интересовались даже директора студий и писатели — не один пытался использовать их в качестве идей для фильма. Когда в комнату входила даже самая посредственная актриса, я видела, что говорю в пустоту, но по крайней мере среди околокиношных тусовщиков я держала марку. Однако, когда я сменила зал суда на кухню и пеленки, меня стали избегать. Но хуже всего я чувствовала себя, когда высокомерная дама, снизошедшая до разговора со мной только потому, что очень хотела привлечь Питера в свой проект, заявила: «О, у вас малыш! Какая прелесть! Жаль, что у меня такие амбиции и успехи. Наверное, так хорошо, когда для полного счастья хватает играть весь день с детьми». Я смотрела на нее, разинув рот, думая, как бы так съязвить, но меня хватило только на фразу: «Это не только игры и забавы». Дама снисходительно улыбнулась, будто хотела сказать, что для таких, как она, возиться с малышами означает упускать свои возможности и не развивать таланты, то, вне всякого сомнения, для таких, как я, в этом и заключается счастье. И уж совсем расстраивало то, что я смогла бы носить ее черную мини-юбку разве что в качестве гамаши.

Улыбка Вассермана вызвала во мне бурю неприятных эмоций, и я съежилась, понимая, что покраснела до корней волос. Когда же я перестану так болезненно реагировать на то, что мне приходится сидеть с детьми? Почему недостаточно самой понимать, что я квалифицированный и грамотный человек, который принял разумное и достойное решение? Почему нужно всем это доказывать? Неуверенность, которая теперь кажется неотъемлемой чертой моего характера, не была такой очевидной до тех пор, пока я не ушла с работы, где приходилось ежедневно демонстрировать свои профессиональные навыки и опыт. Когда я стала мамашей-домохозяйкой, у меня исчезла всякая уверенность в себе. Возможно, из-за опасений, что я не смогу стать хорошей матерью, ведь в своих юридических способностях я никогда не сомневалась.

Напомнив себе, что я хороший адвокат и способный следователь, я вернула себе некоторую долю уверенности. Я принялась рассказывать, что мы узнали о жизни Юпитера. В предыдущую ночь мне удалось рано уложить детей спать, и я смогла напечатать записи своих разговоров с Поларисом, доктором Блэкмором и Молли Вестон. Я вкратце изложила эти сведения и протянула Вассерману стопку отчетов. Он их бегло пролистал, а когда переворачивал последнюю страницу, я увидела, что к ней что-то приклеилось. Хлопья. Иначе продемонстрировать уровень своего профессионализма я не могла. Я наклонилась вперед и счистила с бумаги остатки завтрака Исаака. Вассерман нахмурился, я пробормотала: «Хлопья» и показала крохотную кукурузную лепешку. Затем, не найдя, куда ее выбросить, поднесла ко рту. Вассерман еще больше нахмурился, я опять покраснела и сунула ее в карман.

Мы поговорили некоторое время о расследовании, и мне удалось исправить плохое впечатление, предоставив точную характеристику каждого потенциального свидетеля, чьи показания можно было использовать для смягчения вины. После чего спросила:

— Уже известно, когда будет слушание дела?

— Думаю, месяца через два. Если вообще будет.

— Если? Юпитер может признать вину?

Адвокат откинулся назад, насколько это было возможно в кресле-гамаке:

— Всегда существует такая вероятность.

Юпитер настойчиво доказывал мне свою невиновность, но я знала, что он, тем не менее, может и признать свою вину. В сущности, все признают вину, особенно если обвинение предоставит весомые доказательства. Тот факт, что Юпитер отрицает свою причастность к преступлению, вовсе не означает, что он пойдет на риск проиграть дело, особенно, если это грозит смертной казнью.

— Вы говорили с прокурором о признании вины?