Ночной консьерж - Йенс Фишер

Отныне клиент Сержа – студент стокгольмского театрального колледжа. Он приехал по обмену в Россию, влюблен в ее сценические традиции, мечтает поближе познакомиться с творчеством Чехова и Станиславского, а еще лучше – ощутить быт и потребности их героев. Поэтому готов трудиться рабочим сцены в самом простом и скромном театре.

Туда они сейчас и направлялись. Старинный приятель Сержа, помощник режиссера в ярославском драматическом театре имени Волкова Костя Муруди обрадовался, узнав, что какой-то сумасшедший студент из Швеции готов две недели вкалывать у него на побегушках, не претендуя на зарплату.

– Покажешь ему настоящую Россию, Костян? Парень жаждет общения, народных традиций, духовности, прочих фольклорных развесов… Короче, напои его хорошенько с видом на кремль, а потом попарь с девчонками в бане по-черному.

– Он хочет прикоснуться к нашей загадочной душе? – Театральный деятель широкого размаха и непризнанный гений Костя Муруди маялся похмельем, когда Серж отвлек его звонком. – Он хочет? Тогда все будет! Я ему такую калинку-малинку покажу – в макаронину свернется! Будь спокоен. Ты только уточни, «белочку» делаем пациенту или усугублять пока не будем?

– Я тебе дам «белочку»! За здоровье студента отвечаешь лично!

– Йес, сэр!

Румяный круглолицый тридцатилетний толстяк с проплешиной в полголовы уже пыхтел на перроне, соревнуясь с паровозом. Серж знал Костю четыре года, и за этот срок тот ни разу не позволил усомниться в своем безудержном оптимизме. Муруди всегда безоглядно радовался жизни, не обращая внимания, дает она к тому повод или нет. Он смеялся, будто на свете не существует войн, болезней, нищеты, смерти. К иностранцам, которые частенько заезжали в «волковский» театр, Костя Муруди относился снисходительно, как к детям, которым в жизни почему-то достались более дорогие игрушки. Но они от этого не стали счастливей. Не подозревая о существовании секс-туризма, Костя был уверен, что иностранцы приезжают в Россию, чтобы прикоснуться к загадочной русской душе. Дабы не разочаровывать наивных туристов, расчетливый помреж старался следовать поговорке «Чужая душа – потемки, а своя – вдвойне!». Поэтому он давно и осознанно перестал понимать сам себя, вживаясь в образ загадочного, непредсказуемого и слегка диковатого русского. На глазах изумленных туристов Костя иногда проделывал аттракционы – то принимался плакать на красный шар заходящего солнца, обрывая пуговицы с рубахи, то истово крестился на заборные надписи, а один раз даже залаял вслед траурной процессии. «Больно вам?! Больно?!» – тряс он за плечи незадачливых туристов, указывая миссионерским перстом то на стаю птиц, то на афишу группы «Руки вверх» на заборе, то на ржавые «жигули», грохотавшие мимо по ухабам. «Во-о-от! – палец Муруди взлетал вверх. – Вам все равно, а мне за всех вас больно».

Костя несся навстречу Сержу и Ганди по перрону, широко улыбаясь и размахивая дырявой советской авоськой, которую наверняка одолжил в реквизиторском отделе. Из авоськи аппетитно выглядывали два горлышка винных бутылок, пучок зеленого лука и головка сыра. Двадцать минут спустя компания уже разливала массандровский портвейн в пластиковые стаканчики, соображая на троих в живописном сквере с видом на могучую реку.

– Volga? Volga. O! Volga… – как мантру повторял захмелевший Ганди, проливая портвейн на белую футболку, отчего надпись «Х… войне!» казалась сверстанной на кровавом фоне.

– Да-да, дружок, это тебе не Темза какая-то… Или что там у вас на Шведчине? Будешь бегать сюда, актрисок жарить! Они у нас под туристов лезут с превеликим наслаждением… Только Аленку и Галку не вздумай! Причиндалы оторву! А суфлершу Машку, толстую Людку и примадонну Серафиму Александровну – сделай одолжение! У них необходимость. Жить пристрою в общежитие театра, не дворец, конечно, но тебе-то что… общага малосемейная, благоустроенная, не хуже твоей стокгольмской лачуги. Но учти, вкалывать придется. Ой, придется. Ты у меня все про калинку-малинку поймешь.

Ганди кивал растрепанной головой, и в пьяных глазах его Сержу чудились робкие проблески того, что философы прошлого смущенно называли счастьем.

– Не понять тебе, малахольному, не понять внутреннего сияния этих звезд! – Костя обнимал захмелевшего Ганди и спрашивал навзрыд: – Что? Больно тебе, турок? Больно? А у меня там, – он бил себя по груди, – птицы в неволе. Вот им больно!

А потом Сержа отправляли обратно в Москву. Как загружали в поезд, он помнил плохо. Кажется, Ганди, перекрикивая вокзальный репродуктор, распевал: «Глори, глори Ман. Юнайтед!» А Константин, подтверждая статус помощника режиссера, кричал проводнице, сложив ладони рупором: «Не переигрывай, оглобля! Ты должна проверить у него билет и строго спросить “А документ где?” Давай еще раз порепетируем! Спроси строго: “А документ где?” Лицом не елозь! Глазами играй. Во-о-от… теперь натуральней получается!» Кажется, девицы из театра совали Сержу в руки пластиковые муляжи пирожков и причитали: «На кого ж ты нас?.. Возвращайся, возвращайся, Юрий Гагарин!» Он еще помнил, как бухнулся на пыльный матрац без белья и уснул, впервые за последние дни не мучимый призраком Мансура, пугающего ворон на Дворцовой площади.

Проснулся оттого, что пахнущая хлоркой проводница трясла его за плечо и кричала в ухо:

– В депо?! Ты что, в депо захотел?!

Разбухший язык отказывался шевелиться в пересохшем рту, голова гудела, как колокол ярославского кремля после шестичасовой звонницы. Таксист выступил изощренным садистом – включил радио и закурил. Если бы Серж мог знать в тот момент, мечтая на время потерять голову, что настоящая пытка впереди! И есть все шансы остаться без головы в прямом смысле. Разве стал бы он лаять на таксиста? «Гав-гав!», подражая чудачествам Кости Муруди и манерам австралийского фокстерьера Батлера.

* * *

– Батлер, фу! Свои! – Добродушная пожилая фермерша прикрикнула на пса, отворяя Сержу ворота. – Мы его в честь Рэда Батлера назвали, – пояснила она, пока гость послушно стоял, давая псу обнюхать кроссовки. – Смотрел «Унесенные ветром»?

– Читал.

Аглая – так звали тетку Богдана – работала менеджером по размещению в местной сети трехзвездочных отелей «Бласко». Ничего особенного – «бед энд брекфаст» за семьдесят долларов в сутки. Богдан не обманул: его тетка просто излучала доброту и какую-то вселенских масштабов приветливость. Серж так и не понял, была эта приветливость врожденной или воспитанной долгими годами работы в сфере обслуживания. И если воспитана, то неужели и он лет через тридцать такой работы начнет угрожать окружающим чистым сиянием своего благодушия? Имея внушительную комплекцию, Аглая напоминала круглую ватрушку, которая разбухла от улыбок. Ее тесто все время находилось в состоянии подъема.

Она выделила Сержу маленькую комнату в мансарде уютного двухэтажного домика, в котором кроме нее проживал ее муж Итан, три кошки и фокстерьер по кличке Батлер.

– У нас при отеле есть курсы коридорных, – говорила она Сержу за обедом, который показался не просто набором вкуснейших блюд, а вдохновенной поэмой, в которой грибы, протертые с сыром и чесноком, маринованная черемша, утиные биточки были прочно повязаны сквозной рифмой с рагу из кролика.