Карлики смерти - Джонатан Коу

К пяти мы всё дописали. Часок передохнули – сходили выпить чаю, – а потом вернулись сводить звук. Пару раз послушали окончательную версию и попытались остаться довольными.

– Ну вот, ребятки, – сказал Винсент, вручая нам катушку дюймовой пленки в белой картонной коробке, – ваш пропуск к успеху.

– Издевается, гад, – сказал Хэрри, когда он вышел из комнаты. Открыл коробку и посмотрел на пленку. – Наверно, надо несколько кассет достать да скопировать, а?

– Может, пускай просто полежит пару дней, – сказал я. – Еще послушаем.

Должно быть, Хэрри засек пессимизм, который этим подразумевался. Кивнул с пониманием.

– Я тебе верю, – добавил я. – Насчет той группы.

Он пожал плечами:

– Да какая вообще разница?

– Слушай, у меня один друг в Шеффилде есть. Он про музыку знает все. Ходячая энциклопедия. Я напишу и спрошу у него – он точно будет знать.

– Да неважно. Правда.

Но я видел, что для него это имеет значение, потому и решил с этим как-то разобраться сегодня же вечером. А кроме того, с Дереком я не выходил на связь уже слишком давно.

* * *

Мелодия «Чужака на чужбине» еще танцевала у меня в уме, пока я ждал Мэделин у Швейцарского центра на Лестер-сквер вечером в четверг. Полагаю, когда я сочинил эти строчки: «Мне знать бы – ты была и руку мне дала», – подспудно я думал о ней, как и обычно, когда не думал о ней сознательно. Аккорды, на которые я их положил, задумывались как сладкие и горестные – чередующиеся минорные септы, разнесенные на целый тон, это мой излюбленный приемчик, – но в целом пьеса должна была звучать оптимистично и с надеждой на будущее: именно так я пытался воспринимать наши с ней отношения, невзирая на, следует отметить, множество обескураживающих свидетельств обратного.

И в тот вечер такие улики просто принялись громоздиться одна на другую. Началось с того, что она опоздала. Это само по себе было необычно: она никогда раньше не заставляла меня ждать дольше пяти минут, но на сей раз задержалась больше чем на полчаса, и когда я заметил, как она пробирается в толпе со стороны Пиккадилли-Сёркус, на часах уже было начало десятого.

– Извини, – сказала она. – У меня часы, должно быть, отстают.

– Ты не носишь часы, – отметил я.

Мэделин туже запахнула пальто.

– Не рычи на меня, когда я только что пришла, – сказала она. – Чем вообще займемся?

– Я думал, может, в кино сходим, но уже поздно, все сеансы уже начались. – Я рассчитывал, что здесь она снова извинится, но она не стала. – Поэтому не знаю. Наверное, с таким же успехом можно зайти куда-нибудь поесть.

– Что-то радости в голосе у тебя никакой.

– Просто у меня денег почти нет.

Чистая предсказуемость моих чувств к Мэделин никогда не переставала меня удивлять. Отлив-прилив, отлив-прилив. Когда ее нет – простое томленье; едва мы опять с нею вместе – раздражение, вздорность, сердитая приверженность. Когда б я ни увидел ее, меня немедленно поражало, до чего она красива, а следом тут же опустошала мысль, что мы с нею знакомы уже полгода и я ни разу даже близко не подступил к тому, чтобы заняться с ней любовью. И все же, как раз когда я просто умирал, так хотел дать выход своему чувству, от меня ждали, что я буду бесстрастен и уравновешен – посмотрю вокруг и выберу из сотен ресторанов в районе Лестер-сквер тот, куда мы с нею пойдем ужинать. Французский? Итальянский? Греческий? Индийский? Китайский? Тайский? Вьетнамский? Индонезийский? Малайский? Вегетарианский? Непальский?

– Как насчет «Макдоналдса»? – сказал я.

– Ладно, – ответила она.

Мы зашли в тот, что на Хеймаркете, и сели наверху. Я себе взял четвертьфунтовый с сыром, стандартную картошку и большую колу. Мэделин, кроме чизбургера, – ничего. Какое-то время мы ели молча. Ее что-то явно угнетало, и угрюмость эта не замедлила распространиться на меня. Я думал обо всех вечерах, что мы провели вместе за последние полгода, обо всех надеждах и о подъеме, какой я ощущал в начале наших отношений, и теперь казалось жестоко и нелепо, что мы вот так тут сидим, даже не разговариваем, жуем мусорную пищу в этом безликом окруженье зябкой зимней ночью. Когда наконец я осмелился открыть рот, это, похоже, потребовало огромного усилия.

– Ну, – сказал я, – что ты поделывала эти последние несколько дней?

– Ничего особенного. Ты ж меня знаешь.

Я показал на ее чизбургер:

– Ты больше ничего есть не будешь?

– Я не очень голодная. Да и все равно я это терпеть не могу.