Искатель, 1996 №3 - Игорь Данилович Козлов

На кухню пришел Гришка, налили и ему. Выпив, Кузин спросил у Тюхи-старшего:

— Как там в ПТУ? Местные гоняют?

— Гоняют. На той неделе ввалился в комнату Задар…

— Старший? — перебил Мишка.

— Младшой… Выгнал из комнаты и завалился спать на мою кровать. Я пошел в другую комнату ночевать — повезло мне. Он ночью проснулся, говорит, похмеляйте. А Сенька вякнул, мол, где мы сейчас достанем, закрыто все. Задар и начал его бить. Бил, пока Егор бутылку не принес. Я утром захожу в комнату, а там кровищи!..

— И у нас такое было. Только старший приходил. Ну, парни— сила! — с восхищением вспомнил Кузин. — Ладно, буду в райцентре, поговорю, чтоб тебя не трогали. Я перед службой со старшим работал, бухали часто… Только это — выставить надо будет. Литра два — он конь еще тот.

— Конечно же, поставлю, даже три! — быстро согласился Ванька.

— Ну, тогда это, там еще бутылка есть, разливай и ее.

Четвертую допить не успели. Сначала пришел Вовка, а за ним притопали девки.

— Пьют, скоты! Я же тебе говорила! — сказала Надежда Лене.

— А ну, сюда бутылку. — Она стукнула Ваньку по затылку и забрала вино. Хотела ударить и Мишку, но сдержалась. — Ладно, давайте за стол садиться. Старый год проводим.

Новый год встречали самогоном: водка и вино закончились. Лешка собрался поесть от души, но за выпивкой как-то некогда было, а потом расхотелось. Он курил сигарету и, выпятив нижнюю губу, медленно выпускал дым, возводя зыбкую стену между собой и сидевшей напротив Светкой, чтобы спрятаться от ее поблескивающих глаз. Она почти без умолку хохотала, раздвигая мокрогубой улыбкой покрасневшие щеки до ушей, а в редкие перерывы задавала Лешке бестолковые вопросы. Слева от него сидела Лена, невнимательно слушала Ваньку и капризно просила что-нибудь подать: то колбасу, то воду, то сигарету. Она почему-то обращалась по очереди к Ваньке и Лешке, словно хотела их поссорить. Стерва. Еще и нос морщит, как Юлия Сергеевна. Это с ее-то пятаком! Надька небрежно отталкивала лезшего целоваться, пьянеющего Мишку и все время ела. Перемешав в тарелке капусту, грибы и холодец, молотила их сосредоточенно, а глаза были пустые, точно смотрела не на еду, а внутрь себя. Ох, оставит она свинью без праздничного завтрака? Гришка и Вовка сидели в обнимку, спорили: Гилевич тарахтел, захлебываясь словами и икая, а Тюха взглядом исподлобья буравил Ленку и изредка ронял тяжелые, как две пудовые гири, слова. Разговоры слились в общий гул, накатывались волнами на Лешку, раздражая его, и откатывались, оставляя после себя липкую тоску. Хотелось зареветь или ударить кого-нибудь. Еще этот Светкин хохот — на вдохе, будто всхлипывает, а не смеется, — заткнулась бы, что ли?!

— Давай выпьем, — предложил ей.

— Я и так пьяная, — игриво сказала Светка, но придвинула к нему свою стопку.

Лешка с интересом наблюдал, как Смирнова со слезами на глазах давилась самогоном.

— Ой, Леш, не могу больше: противная!.. Пойдем лучше танцевать.

— Пойдем, — согласился он в надежде, что удастся разогнать тоску.

Светка прижалась к нему горячим телом, маленькие груди вмялись в его нижние ребра. Волосы бы причесала, а то подбородок ему щекочут. Он топтался со Светкой по кругу, посматривая на экран телевизора. Там тоже танцевали и пили. Пили шампанское, из хрустальных бокалов. Мужчины были одеты в черные хвостатые пиджаки, напоминали ласточек, а женщины — по-разному, но очень красиво. Старые напоминали посельчанок — такие же толстые, а молодые — Юлию Сергеевну. А ведь и Светка худая. И сомлела уже, еле ноги передвигает, носом уткнулась в его рубашку и мнет ее пальцами.

Вскоре ему надоело танцевать, освободился от присосавшегося девичьего тела, пошел на кухню. За столом лишь Вовка и Гришка. Они чуть ли не целовались от взаимоуважения. Выпив с Лешкой, опять принялись доказывать, какие неразлучные друзья, словно две недели назад не Тюха расквасил Гилевичу нос. Собрались и Алексея подключить, но зашла попить воды Ленка и увела его танцевать.

Она была выше Смирновой, прижималась щекой к его щеке. От Титовой пахло приторно-сладкими духами и женщиной. Алексей и не заметил, как оказался с ней в другой комнате на диване. Ленкины губы раздвигали его губы, жадно всасывали их, а Лешка сдвинул плечико ее лифчика вниз, ладонь теперь свободно влазила в мягкий кулек материи. Упругий сосок отскакивал от пальцев, а пойманный, нырял вглубь, становился одной высоты с пупырышками, окружавшими его. Ленка небольно покусывала его нижнюю губу, когда сильно сдавливал ее грудь, но едва он опустил руку ниже, добрался до тугой резинки трусов, сразу отпрянула и неожиданно бесчувственным голосом сказала:

— Убери руку.

Ну и пошла она в к черту! Посидел немного рядом, безучастно отвечая на вопросы, а потом сказал, что хочет пить, и ушел.

В кухне на столе появились еще три бутылки самогонки, причем одна уже была опорожнена на две трети. Гришка спал, придавив лбом тарелку с объедками. Тарелка наклонилась, и объедки сползли к волосам, прилипли к ним. Лешка толкнул Тюху в плечо, голова рассталась с тарелкой, размазала комья холодца по столу. Гришка что-то пробормотал невнятно, почмокал пухлыми губами, но не проснулся.

Алексей выпил и с непонятно откуда появившимся голодом набросился на еду. Черпал ложкой из всех тарелок по очереди, подбирая свободной рукой выпадавшее на стол и тоже съедая. Ленка с бледным лицом сидела у печки, ждала, когда он насытится.

Самогонка и еда взбодрили его, захотелось еще помять женскую грудь. Едва он справился с лифчиком, как Ленка задергалась, болезненно скривив губы.

— Подожди, я сейчас, — и убежала в сени.

Она долго не возвращалась, не оказалось ее и в сенях. Лешка вышел на крыльцо. Колючий ветер резанул по глазам и ноздрям, шершавым клубком влетел в горло. Лешка вытер выступившие слезы. Над центром поселка висел белый купол — это от мощных прожекторов на территории леспромхоза. Бело было и во дворе Гилевичей — от чистого снега, падавшего целый день. Алексей сошел с крыльца, набрал полные пригоршни, остудил лоб и щетки, наполнил сводящим зубы холодом. У-ух!..

У сарая знакомо зашлепало. Точно — блюет, готовит курам наутро новогодний подарок. Титова казалась безногой, походила на туго набитый мешок, парящий над снегом.

В доме закончились танцы. На диване перед телевизором спал