Банкир - Дик Фрэнсис

— Моя жена в отъезде, — отрывисто бросил Оливер Нолес.

— Не надо сахара, — сказал я. — И так хорошо.

— Ты не забыл, па, что мне надо обратно в школу?

— Найджел тебя отвезет.

— Он принимает посетителей.

— А... ну ладно. — Он посмотрел на часы. — Через полчаса.

Явно Джинни стало еще легче, особенно потому, как я мог ясно ощущать, что отец не выказал раздражения.

— Отвозить ее в школу, — сказал он, когда за его дочерью закрылась дверь, — одно из тех дел, которыми занималась моя жена. Занимается... Он передернул плечами. — Она в отъезде на неопределенное время. Вас, должно быть, уведомили.

— К сожалению, — сказал я.

— Тут ничем не поможешь. — Он посмотрел на чайную чашку в моей руке. — Я бы предложил вам чего-нибудь покрепче.

— Не откажусь.

— Джинни приезжает домой на четыре воскресенья за семестр. Она пансионерка, разумеется. — Он помолчал. — Она еще не привыкла к тому, что матери нет дома. Для нее это плохо, но что поделаешь, такова жизнь.

— Она чудесная девочка, — сказал я. Он бросил на меня взгляд, в котором я прочитал любовь к дочери и непонимание ее нужд.

— Могу ли я надеяться, — задумчиво сказал он, — что вы по пути домой проедете мимо Хай Викомб?

— Ну что ж, — любезно сказал я. — Проеду.

В результате я довез Джинни до школы, выслушав по дороге ее точку зрения на введенную новой директрисой программу обязательного бега трусцой («Все наши груди шлепают вверх и вниз, чертовски неудобно и абсолютно отвратительно выглядит...»), и ее мнение о Найджеле («Папа думает, будто он до того хорош, что без него уже и солнце не встанет, а я бы сказала, что с кобылами он хорошо справляется, они все прямо цветут, а вот что парни вытворяют за его спиной, это никого не касается. Они курят в кормохранилищах, только представьте! Все это сено кругом... А Найджел ничего не видит. Он плохой управляющий...»), и ее взгляд на жизнь вообще («Не могу дождаться, когда вылезу из школьной формы и из общей спальни и буду сама себе хозяйка, и на уроках мне плохо; все кругом перепуталось. Почему так все переменилось? Я привыкла быть счастливой, по крайней мере я не была несчастливой, а нынче мне все больше так кажется. И ведь нет, это не потому, что мама уехала, или не особенно потому, ведь она никогда со мной не сюсюкала, всегда говорила мне, чтоб я закрывала рот, когда ем, и так далее... и вам, наверное, надоело слушать все эти глупости...»).

— Нет, — сказал я искренне. — Не надоело.

— Я даже не красивая, — безнадежно пожаловалась она. — Я могу втягивать щеки, пока плохо не станет, но никогда не буду бледной, и худой, и интересной.

Я окинул взглядом еще по-детски круглое личико, тронутые персиковым пушком щеки и беспокойные глаза.

— Практически никто не бывает красивым в пятнадцать лет, — сказал я. — Слишком рано.

— Что значит — слишком рано?

— Ну, — начал я, — скажем, в двенадцать ты еще ребенок, и плоская, и неразвитая, и так далее, а лет так в семнадцать-восемнадцать ты уже совсем взрослая и созревшая. И только подумай, какие изменения претерпевает за это время твое тело. Внешность, желания, умственный кругозор, все вообще. Так что в пятнадцать, когда пройдено не больше половины пути, еще слишком рано знать точно, на что будет похож конечный продукт. И если тебя это устроит, ты выглядишь сейчас так, будто через год или два станешь красивой, по крайней мере не совсем уж нестерпимо уродливой.

Какое-то время она сидела в непривычном молчании, а потом спросила:

— Зачем вы сегодня приезжали? То есть — кто вы такой? Если можно спросить?

— Конечно, можно. Я что-то вроде советника по финансам. Я работаю в банке.

— А... — Это прозвучало слегка разочарованно, но дальнейших комментариев не последовало, и вскоре она дала мне прозаические и четкие указания, где находится школа.

— Спасибо, что подбросили, — сказала она, вежливо пожимая мне руку, когда мы прощались у автомобиля. — Всегда рад служить.

— И спасибо... — Она поколебалась. — Вообще спасибо.

Я кивнул, и она полушагом, полубегом поспешила присоединиться к группе других девочек, заходящих в здание. На мгновение оглянувшись, она быстро помахала мне рукой, и я ей ответил тем же. Чудесная девочка, думал я, направляя машину домой. Щенок о пяти ногах, а кто им не был в этом возрасте?

Ни умом, ни красотой она еще не выделялась, и ее будущее было чистой песчаной дорожкой, на которой жизнь оставит свои следы.