Надежда-прим - Александр Айзенберг

Вопреки предсказанию референта генерального директора «Родничок» не закрыли и даже не понизили в звании. Наоборот! Теперь его величали курортно-развлекательным центром и не ограничивали в выборе отдыхающих. Именно теперь в путевке не отказали бы даже вчерашним смертным врагам России — американскому президенту и, страшно сказать, израильскому премьеру!

Да что там! Если бы эти вчера еще столь неуважаемые персоны захотели в складчину снять на месяц весь главный корпус — да никаких проблем! В отличии от местных трудящихся у этих господ наверняка была валюта. А обслуживание двух воспитанных иностранцев с валютой куда приятней, чем трехсот одичавших россиян без валюты!

Как всегда, эпоха великих преобразований в России началась с великих переименований. Школы и ПТУ стали гимназиями и колледжами, институты — университетами, университеты — академиями, академии — международными центрами, международные же центры на деле оказывались филиалами солнцевских и кунцевских группировок. Корпораций было больше, чем заводов, менеджеров больше, чем инженеров.

Так что появление на берегу уральского озера Кисегач курортно-развлекательного центра вместо заводской базы отдыха никого не удивило. Название же «Родничок» сохранили, точно так же, как «Комсомольская правда» сохранила название и ордена — не от привязанности к прошлому или недостатка воображения, разумеется, но не поступаться же, в самом деле, принципами!

Не тронули и директора товарища Мокрова, предоставив ему эксклюзивное право называться, как ему будет угодно. Что он сразу же и сделал, назвав себя генеральным директором. И все было бы ничего — звезды над «Родничком», как по заказу, каждую ночь сулили ему славу лучших крымских и кавказских, а там, чем черт не шутит, и средиземноморских курортов — но… как кричали Мальчишу-кибальчишу замученые гонцы Красной Армии: нам бы только день простоять, да ночь продержаться! Но как?

Проще говоря, американский президент и израильский премьер не покупали путевки в «Родничок» из-за отсутствия информации о нем, а бедным россиянам было не до отдыха: полные прилавки магазинов при полном отсутствии свободных денежных средств доводили многих до полного умопомешательства, черной меланхолии или японского трудоголизма, смертельно опасного для романтической русской души.

И генеральный директор Мокров, как мог, выживал в безвоздушном пространстве. Говорят, что в открытом Космосе, ну там, где совсем нет воздуха, звезды видны особенно четко. Поэтому, всматриваясь в звездное небо над «Родничком», теперь уже господин Мокров и без всякого телескопа ясно видел в каком благословенном году его курорт станет желанным для самых крутых турагенств мира, и в его финской сауне попарится сама английская королева.

Но чем дольше вглядывался Мокров в родственные ему ослепительные звезды, тем мучительней сжималось сердце и морщины на лбу от напряжения врезались глубоко в череп. Потому что и без ясновидца было очевидно, что год этот находится от него подальше, чем указующие на него звезды от Земли. И что, в таком случае, его лихой тост «все и сразу», сказанный им на открытии, теперь уже и не вспомнить какого, сезона, может исполниться, разве что, после, да и то не его Мокрова, смерти.

Вот почему все чаще, наглядевшись на сулящие несбыточное лукавые светила, господин Мокров садился на полюбившийся ему еще в смутное время широкий дубовый пень и делился с овчаркой Соней самыми сокровенными своими мыслями.

А больше делиться было не с кем. Жена давно не верила ни звездам, ни мужу, ни Президенту Ельцину. Теща из последних сил симпатизировала спикеру Верховного Совета России Хасбулатову, но вполне доверяла лишь знакомому колдуну Васильеву, и только старая мудрая Соня, как и положено собаке, беспрекословно повсюду плелась за своим хозяином, и готова была слушать его до конца своих дней, хотя и не совсем понимала, вероятно, по причине позднего времени, предмет разговора.

— Ах, Соня, Соня! — в который раз полушепотом восклицал он. — Ну скажи, только честно, ты когда-нибудь имела дело с таким типичнейшим неудачником, как я? Слепой и тот попадет мне пальцем точно в глаз. Даже не целясь! — всегда особенно удрученно уточнял он. — А если завтра прикажут уволить каждого десятого россиянина, можешь не сомневаться, каждым десятым — буду я! В парткоме мне всегда давали самую маленькую премию. «За сссауну! А всем остальным — за станок! К62Д!»— зло шипел он не своим голосом. — И самое ужасное: стоит только подумать о себе что-то хорошее, как мне тут же становится плохо!

Обычно Соня тяжело вздыхала: а каково, мол, собаке иметь такого недотепу! Тем более, в ее-то годы! Ей очень хотелось завыть от отчаянья, но она боялась разозлить хозяина. А вдруг он решит, что самая большая его неудача, как раз, она, Соня?!

А еще перед сном господин Мокров пристрастился играть в очко. Разумеется, с самим собой. Не с Соней же, в самом деле! А раз за разом проигрывать посторонним — ну нет уж, не дождутся! А так: кто бы не проиграл — выигрывал все равно он! Поэтому рисковал безбожно, и требовал карту даже при 20.

Полупустой курортно-развлекательный центр спал без задних ног, а его генеральный директор резался в карты с самим собой, без колебаний ставя на кон целое состояние, и подымал бокал темного, как его судьба, вина за свою удачу, которая в отличии от всей остальной жизни в тот миг липла к нему, как банный лист, и если бы у него был тогда миллион баксов, спустив все до цента, он тут же вновь становился миллионером. Но у него не было и тыщи деревянных, а нищему выиграть у нищего все равно, что голодному искать сочувствия у сытого, а смертнику — у палача.