Рок-н-ролл под Кремлем - Данил Корецкий

Потом она вернулась в свою бибилиотеку, но работать уже не смогла. Отпросилась, сославшись на плохое здоровье. Пришла домой. Выплакалась всласть, потом ходила по квартире, как неприкаянная. Подумала вдруг о Пете, муже: как же так, я тут хожу, жалею себя, страдаю – а ему, думаешь, легче? Он ведь тоже ждет, тоже мечтает о ребенке, только не говорит ничего, молчит, боится обидеть ее случайно… А если прознают начальники, что учинила жена главного борца с идеологическим дурманом, то выгонят его со службы, так что только треск пойдет по округе!

И захотелось ей сделать для него что-нибудь приятное, удивить его, растормошить как-нибудь: смотри, какой вечер прекрасный!., какие звезды!., да все у нас еще получится!..

Вспомнила, как дети в сквере снежные караваи «пекли». Вспомнила, и давай тесто разводить…

В общем, и в самом деле – получилось. Несмотря на всю эту, так сказать, антинаучную предысторию, Юра Евсеев родился крепышом – почти четыре кило! Клавдия потом не один раз с календариком в руках считала и пересчитывала, да и в женской консультации тоже производили свои подсчеты – все сходились на том, что сына она зачала как раз в тот вечер 14 декабря 1979 года.

* * *

– Тридцать лет, это, конечно, срок! Только ты руки-то не опускай! Я почти двадцать лет в розыскном отделении прослужил, по линии «Каратели». Представляешь, что это такое?

Дома разговаривать о работе, конечно же, запрещено, даже с родным отцом. Даже с почетным чекистом, отставным подполковником. Но приказы и инструкции – это одно, а жизнь и отношения отца и сына – совсем другое. Когда начался служебный разговор, Клавдия Ивановна, без напоминаний, встала и ушла на кухню. А если бы осталась, то и разговора бы не было, потому что кровное родство и служебная посвященность – совсем другое. Уважающие себя посвященные при непосвященных не болтают…

– Предатели, полицаи, доносчики, палачи и прочая сволочь расползлись по всей стране, в медвежьи углы попрятались, по щелям да углам забились, чужие документы справили и живут-поживают, смрадным дыханием воздух отравляют… – Челюсть у отца привычно выдвинулась вперед, глаза прищурились. – Тихо дышат, любого внимания избегают… Десять лет, двадцать, тридцать, сорок… Только все равно мы их из щелей выковыривали – одного за другим! – Петр Данилович стукнул ладонью по столу, звякнули тарелки. – Даже через пятьдесят лет достали одного карателя, в девяносто четвертом! Ему уже семьдесят пять было – дряхлый, полуслепой, еле ноги переставляет, руки трусятся – смотреть противно… – Он еще раз пристукнул ладонью, только уже потише. – Так что и через тридцать лет гадюку поймать можно, она всегда след оставляет, только слабый – его еще отыскать нужно. Но мы почти всех нашли. У нас альбомы были толстенные с надписью: «Государственные преступники» – с фотографиями, приметами, установочными данными… Так вот когда я уходил, почти на всех стояла красная пометка «разыскан»…

Цезарь сидел рядом со столом и слушал не менее внимательно, чем Юра. Только задавать вопросы он не умел.

– А что с ними делали через столько лет-то? – спросил Юра.

Отец пожал плечами.

– Судили, как положено, по всей строгости закона. После войны указ вышел, чтобы фашистских пособников казнили через повешение. Потом вместо этого стали расстреливать…

– Стариков беспомощных? Инвалидов? Разве это правильно?

– А как же! – Петр Данилович рубанул рукой воздух. – У них руки по локоть в крови, отвечать-то обязаны! А ты по-другому думаешь?

Юрий пожал плечами.

– Не знаю… С одной стороны, правильно, а с другой, как-то не очень…

– Потом и расстреливать перестали, – сказал отец. – Чем больше лет проходит, тем острота сглаживается, да и гуманность опять же… Этому, последнему, всего десять лет дали…

– Ну и работка у тебя была, папа! – Юра покрутил головой.

– Работа не видная, это точно… Копались в дерьме, находили гадюк, выбрасывали их на свет вместе с этой вонью… Вот и все. Хвастать особо нечем.

Юра кивнул. Он понимал, о чем идет речь. Мальчишкой он просил папку показать награды, перебирал, игрался, думая, что за каждой стоит отцовский подвиг, о котором не пришло время рассказывать. Уже много позже понял: все знаки и медали – за выслугу лет или юбилейные, к памятным датам. И только. Ни одного громкого или рискованного дела, ни одного крупного шпиона, ни одной предотвращенной диверсии, ни одной операции, спасшей чьи-то жизни. Кропотливая, рутинная повседневная работа, выполненная честно. Что ж, это немало.

– Так что ищи, сынок, этого предателя, – завершил разговор отставной розыскник. – Будешь настойчивым и умелым – никуда он не денется! Только с начальством гибкость проявляй. Никогда не говори: я то сделаю, я это сумею… Потому что если что-то сорвется, то с тебя и спросят по полной программе. Лучше до поры прибедняться, а когда соберешь козыри – тогда и выкладывай их на стол!

– Я понял, – задумчиво произнес Юра.

* * *

– Какие будут соображения?

Полковник Кормухин приподнял прозрачный файл с расшифровкой, подержал в руке, словно взвешивая, и опустил на место.

– Если допустить, что разговор не инсценирован, то это – запись вербовки, – быстро ответил Евсеев.

– Если? – приподнял брови Кормухин.

– Если, товарищ полковник. Пока точно не идентифицированы личности говорящих, уверенности нет.

– Что ж, логично. Что есть по идентификации?

Полковник Кормухин чем-то напоминал генералиссимуса Сталина – такого, каким его изображали в советских фильмах: неторопливая речь, эпические интонации, неторопливая, артритная какая-то жестикуляция, когда вместе с головой поворачивается все туловище. Не хватало только трубки и усов.

– Собеседников двое: «дядя Курт» и неизвестный. Не факт, что имя настоящее. Из филологического анализа вытекает, что «дядя Курт» – натурализовавшийся в Соединенных Штатах немец. Возраст – 25-35 лет. Возможно, выходец из семьи эмигрантов, родившийся на территории США. Говорит по-русски почти без акцента, употребляет неологизмы советских времен, но имеет не совсем характерный московский выговор – так говорили еще до войны. Скорее всего, в кругу носителей языка вращается редко. Его собеседник – молодой человек не старше двадцати двух, уроженец южной России или юго-восточной Украины, курсант-выпускник Высшего командного училища ракетных войск стратегического назначения.

– Почему именно этого училища? – посмотрел на него Кормухин поверх очков в проволочной оправе. Очки походили на пенсне. А полковник хотел походить на Берию. Он считал Лаврентия Павловича национальным героем, ставшим жертвой исторического катаклизма. – Почему именно этого? – повторил начальник отдела.

Со стороны могло показаться, что полковник вообще не слушал пленку и не читал расшифровку, хотя Евсеев знал, что это не так. Просто у начальника отдела своеобразная манера общения с подчиненными. Он каждый раз как бы проверяет их заново.