Синдикат киллеров - Фридрих Незнанский

Увидев глаза Карины, до которой, кажется, дошло, о чем ей говорил следователь, Турецкий быстро взглянул на Деревянко и поразился, как быстро расслабился человек. Лицо его теперь выражало лишь сочувствие.

Турецкий окинул взглядом ванную — светлую, будто прозрачную, облицованную какой-то невероятной, конечно импортной плиткой, которая придавала помещению мерцающий аквариумный вид.

— Кто в доме знал об этой привычке Мирзоева? Вот что мне необходимо у вас выяснить. Подумайте, Карина, вспомните.

Карина как-то растерянно посмотрела на Деревянко и утомленно пожала плечами.

— Я знал, — неожиданно сказал Деревянко. А Турецкому послышалось, что он всей кожей ощутил сдержанный, облегченный выдох Карины. — Наиль Абгарович не раз мне говорил, что эта дневная ванна для него — как в реке искупаться. Он ведь в Сибири вырос, на реке с рождения. Холодная вода и ветер... Зимой он, конечно, окна не открывал, только форточку. А сейчас весна ведь уже...

— А еще кому он об этом говорил? — спросил Турецкий. — Кроме жены, разумеется?

— Да разве так сразу упомнишь? — Деревянко вяло пожал плечами, показывая, какую безнадежную задачу поставил перед ним следователь.

Похоже, он расслабился окончательно. Или успокоился? Турецкий подумал, что только очень сильные физически люди могут мгновенно собраться пружиной и так же быстро разжаться, дать мускулам отдых. Так что ж он, сперва, выходит, чувствовал какую-то подспудную опасность, а теперь она пропала? Или он решил, что следователь только вид делает, что что-то соображает в деле, а сам дурак дураком?

— Ну хорошо, — охотно согласился Турецкий. — Тогда давайте проведем небольшой эксперимент. Пойдемте пока вниз, мне нужно позвонить. Где у вас телефон?

— Слава? Ну наконец-то! Где ты?..

— Стоп, начальник! Живо бери в руки список гостей твоего покойника и смотри, есть ли среди них Молчанов.

— Нету, — вскоре ответил Турецкий, пробежав глазами две страницы машинописного текста: фамилия, имя, отчество, должность.

— Внимательно смотри, — настаивал Грязное.

Да говорю же, нет, хотя подожди секунду. — Он опустил трубку и повернулся к Карине с Деревянко: — Вам фамилия «Молчанов» ничего не говорит?

Карина отрицательно покачала головой.

— Не Владимир Иванович? — после недолгого раздумья спросил Деревянко.

— Как его зовут? — переспросил Грязнова Турецкий и, выслушав ответ, кивнул: — Именно.

— Знаю. Генеральный директор из Самары. Здесь, в доме, по-моему, пару раз всего и бывал. Но с Наилем Абгаровичем они хорошо и, по-моему, давно знакомы... были, — поправился Деревянко. — А что?

— Ничего, — равнодушно ответил Турецкий. — Просто коллеги уточняют кое-какие детали по своей линии. А что, этот Владимир Иванович, если судить по списку, не имел чести быть приглашенным в прошлое воскресенье на... как это у вас называется?

— Обычный прием, — сухо сказала Карина, опустив глаза. — Муж сам рассылал приглашения. Может, этого вашего Молчанова не было в Москве, не знаю. Они с Олегом такие вещи обсуждали. Олег, скажи.

— Да, — подтвердил Деревянко. — Наиль Абгарович, как сказала Карина, все в основном сам... Мне потом передавал список, чтоб, значит, ну мы все-таки охрана, должны знать... Бывали иногда, конечно, изменения. Помню, как-то один из гостей то ли приятеля привез, то ли... ну не помню. Но это редко. И заранее с хозяином обговаривалось. А потом и я знал.

Слово «хозяин» прозвучало весьма уважительно и с каким-то особым значением. Видно, еще чтил его Деревянко, словно живым считал. Или имел свои надежды на будущее? Черт их разберет, всех этих, которые из грязи да сразу в князи...

Ну, словом, давай, Слава, подруливай сюда. И ребята из райотдела, что начинали тут, тоже пусть подскочат. Появились кое-какие мыслишки. И за одно организуй постановление на обыск в доме напротив. Ты меня понял? Молодец. Жду. — Турецкий опустил трубку на рычаг.

Конечно, по идее Карину вполне можно было заменить любой женщиной, находившейся в доме. Но Турецкий почему-то решил, что лучше, если будет она сама.

Грязное должен был организовать «подход» Деревянко, которому выпало изобразить Мирзоева, к окну. Остальным сыграть свои роли. Карина включает воду в ванной, потом, в нужный момент, врывается и видит лежащего мужа. Кричит. Понятно, тяжело, но ведь и крик ее повторить никто не сможет.

Когда Турецкий понял, что, кажется, зря включил в участницы следственного эксперимента и ее, она вдруг согласилась. Спросила:

— А что я должна крикнуть?

— То, что кричали.

— Но я не помню... — И Турецкий поверил ей. Действительно, а что она могла запомнить в тот момент?

— Ну закричите... Как вы мужа звали? Наиль? — И на ее согласный кивок сказал: — Крикните: Наиль! Только погромче. Впрочем, можете крикнуть: Олег. Я не возражаю. Что вам сейчас будет легче.

Сам Турецкий вместе с капитаном Нежным, краснолицым, пряно пахнущим недорогим одеколоном оперуполномоченным из райотдела, отправился в дом напротив. А участковый инспектор и двое понятых заняли указанные места во дворе усадьбы, возле противоположного дома и углу Климентовского.

Турецкий с Нежным, который уже был тут в воскресенье, облазил весь чердак, отыскал гильзу от автоматного патрона калибра 5,45 и опрашивал жильцов, поднялись на второй этаж и по железной лесенке через люк в потолке лестничной площадки выбрались на чердак.

Картина здесь была ясной. Напротив окна стояли деревянные козлы, оставленные тут, видно, в давние времена. На них лежали доски с торчащими кривыми гвоздями — наверняка те самые, которыми было заколочено окно.

Странно, зачем было произведено столько ненужных действий, подумал Турецкий. Отрывать доски — лишний шум. Волочить из угла козлы — не меньший, вон и след волочения остался. А вот необходимых — не сделано. Зачем он оружие с собой забрал? Что за странный такой киллер? Обычно они свое оружие бросают. Опасно же.

И снова вопрос: неужели никто внизу не слышал никакого шума? Ну предположим, если на автомат навинчен глушитель, грохота не будет. Нежный утверждает: при опросе никто ничего путного объяснить не мог. Не слышали, не видели, не знаем. Чудной до ой!

— А кто тут, под нами, живет?

— В квартирах второго этажа, — стал объяснять Нежный, — проживают следующие лица. Прямо вот здесь, под ногами, — некто Спирин, по словам участкового, пьянь и полное ничтожество, промышляющее сбором пустых бутылок. Ввиду того что стоимость их постоянно растет, дома практически отсутствует, в основном по паркам шастает. Вероятно, только ночевать является. Его и теперь нет дома. Сосед у него — старик-реставратор из Третьяковки. Этот уже который день болеет, лежит дома, но уверяет, что пол воскресного дня проспал. С другой стороны площадки проживают в двух комнатах старушки. Обе они глуховаты, да и время в основном проводят неподалеку, у церкви «Всех Скорбящих»... Там у них и компания своя, и работа нищенская. А соседями у них пара средних лет, коммерсанты. Ну привозят откуда-то из ближнего или дальнего зарубежья всякие шмотки и торгуют ими то на Рижском, то на Москворецком рынках. Дома, естественно, бывают только по вечерам. Что же касается первого этажа, то там две большие коммуналки и населяет их самый обычный московский люд — служивый, учащийся, торгующий — крикливый. И хотя было воскресенье и середина дня, никто ничего не заметил. Полнейшая пустота.