Ночь с открытыми глазами - Николай Валентинович Худовеков

Никто не знал, какая судьба метнула этого «толстого сержанта» — он, кстати, был уже немолодым, постарше Хазина — в богом забытый Окшайский район. Сейчас он сидел напротив Хазина и, посуровев, слушал его рассказ о диверсанте, который «улизнул, сволочь, может, бродит неподалеку, знает, что в темноте его не найдешь».

— Так он не ранил тебя? — спросил Паукин.

— Промазал… — Хазину не хотелось говорить, что Лещинский в него и не стрелял.

— И что же, про десант — веришь? — сдвинул брови Паукин.

— Верь не верь, а жди чего-то. Вам, говорит, конец, только одно, говорит, спасенье: помоги нам без шума склад захватить до десанта, гарантируем жизнь, паек немецкий…

Хазин и сам не отдавал себе отчета, что заставило его приписать Лещинскому эти несуществующие слова, но в общем-то он чувствовал, что если рассказать Паукину в точности, как все было на самом деле, можно пошатнуть свой авторитет.

— «Нам»? Так он здесь не один? — спросил Паукин.

— Дьявол их знает. Сейчас и в Окшайском понабралось дерьма, бывшего кулачья понаехало… Приготовились немца встречать. Почувствуй, сержант, одно, — будет танковый десант сегодня или нет, а уж до нас добираются — это точно. Связи ни с кем нет… Разумеешь? Нас тут два коммуниста, два начальника, и мы за все в ответе. Разумеешь?

— Разуметь особенно нечего, — пробасил Паукин. — Не уйдем отсюда, понятно. Десять винтовок у нас, два пулемета. Против танков, конечно, слабовато. Хотя гранаты есть… Драться будем, не отдадим склад.

— Драться-то драться, — заметил Хазин, — да, товарищ сержант, у нас на ногах гири и руки связаны.

— Ты имеешь в виду…

— Сколько заключенных под охраной?

— Сорок два осталось, — ответил сержант. — Болеют. Им еще хуже, чем нам.

— Жалеть, товарищ сержант, придется либо их, либо нас с тобой, одно из двух, — передернул плечами Хазин. — Как, по-твоему, поведут себя заключенные, если в самом деле появится танковый или другой десант и вся охрана будет связана боем? Не приходило тебе в голову такого простого вопроса?

— Да как-то сразу это все нахлынуло…

— Именно что сразу. Я видел вчера твоих заключенных. Волками поглядывают.

— Тут будешь волком, товарищ капитан, — взволнованно заговорил Паукин. — Не говорю про жратву, и работа остановилась: материала нет. Волком выть и осталось…

— Так я к началу разговора возвращаюсь, — перебил его Хазин. — Что мы будем делать с этими заключенными? Если, скажем, в самом деле сюда идут немецкие танки…

Паукин молчал. Хазин после паузы, отвернувшись от него, проговорил:

— Пулеметы в готовности? Сейчас же проверить.

— Товарищ капитан…

— Да, да, — раздраженно повысив голос, перебил Хазин сержанта. — Что так смотрите? — Он переходил с Паукиным на «вы», когда сердился. — Да, да, я тоже человек. А вы еще, вижу, не до конца поняли ситуацию. Мы должны быть готовы к тому, что живем последнюю ночь. Последний боец последней гранатой взорвет этот чертов склад. И останется от нас, что капитан Хазин и сержант Паукин честно выполнили свой долг. — Голос Хазина стал звенящим. — И можете быть уверены: никто так не скажет и не подумает, если эти заключенные… окажутся в руках фашистов. Тогда завтра, может быть, Геббельс по всему свету распустит: немецкая армия освободила сорок узников большевизма. Или к цифре еще лишний нуль припишет. А это, оказывается, капитан Хазин и сержант Паукин не выполнили своего долга… Что, товарищ сержант?

Паукин, скрутив и закурив цигарку, глухо проговорил:

— У многих из них скоро конец срока.

— Да? И ты думаешь, их тут же отпустили бы домой, к бабам? — усмехнулся Хазин.

Сержант резко повернулся к нему:

— У меня шестнадцать заявлений: просятся на фронт, защищать Родину…

— Маловато патриотов, — заметил капитан. — А у остальных… у остальных двадцати шести, значит, другие планы? Обрадуются немцам?

6

Вечером Женя, раздумывая о своих странных разговорах — утром с Сардаром, а потом с Авдеенко, — бродила по городу и зашла в приморский парк имени Шевченко, Только что прошел песчаный вихрь, и зелень, каменистые дорожки, скамейки — все было запорошено, кое-где и холмики вздувались. Освещался этот парк от края до края двумя мощными прожекторами с крыши ближайшего высотного дома, напоминавшего раскрытую стоймя книгу — таких зданий много в Окшайске. Тут все делается для того, чтобы поменьше горячего солнца да песка попадало в квартиры, некоторые дома окнами выходят только на одну сторону — к морю.

Гуляющих в парке было мало. Свернув в одну из песчаных аллей, Женя вдруг увидела своего редакционного знакомца, вернее, одного из них: в том, что с ней тогда разговаривали два похожих друг на друга человека, она не сомневалась. Долговязый Анатолий, в той же клетчатой ковбойке, но теперь еще в расстегнутом нараспашку пиджаке с университетским значком, смотрел прямо на нее с таким выражением, словно уже давно ожидал, что она вот-вот здесь появится. Не замедляя и не ускоряя шага, Женя приблизилась к нему и поздоровалась — по крайней мере, постаралась — иронически — вежливо.

— Привет Москве, — неторопливо ответил он. — Парк Шевченко сводит по вечерам всех приезжих. А еще эти кустики в песочке привлекают наших местных выпивох. Вы не будете против, если я составлю вам компанию? Пройдемся до моря.

— До моря против не буду, — «важно» ответила она, — покажете мне ваш Высокий берег, я о нем уже слышала… Нет, пожалуйста, под руку не надо, я еще не привыкла так.

— Еще? — переспросил он, без тени, впрочем, развязности. Она скривила губы в неловкой усмешке:

— Все впереди…

Женя сама себе не признавалась, что, между прочим, побаивается этого неизбежного «впереди». Со слов подруг знала несколько историй, кончались они по-разному, но всегда почему-то плохо.

…До моря было недалеко, его шум отчетливо слышался в парке.

— Ну да, я знал, что мы тут встретимся, — после паузы сказал Анатолий, словно бы отвечая на ее вопрос, которого не было. — И вчера я примерно знал, где вы… — Без всякого перехода он продолжал: — Вы стихи любите?

— Смотря какие.

— А вот эти…

Он стал читать. Женя насторожилась:

— Это кто?

— Я, представьте себе, — он наклонил голову. — Еще желаете?

Они уже стояли на массивном гранитном выступе — это и был Высокий берег. Больше половины обзора тут занимало море, густо-серое в начинающейся ночи. Горизонт исчез. Внизу ухали волны. Там, на валунах, стояли с удочками одинокие запоздалые рыбаки, и, несмотря на сумрак, видно