В мышеловке - Дик Фрэнсис

— Вам понравилось? — спросил он.

В его голосе звучала надежда, что мы быстренько уберемся отсюда, чувствовалось, что туристы надоели ему до чертиков. Маленький и бледный человечек с длинными волосами и большими темными глазами с тяжелыми веками. Он был того же возраста, что и мы с Джиком.

— У вас есть еще какие-нибудь картины?

Он бросил взгляд на нашу одежду. На нас были брюки и рубашки, в которых мы ходили на скачки. Без видимого энтузиазма он откинул занавеску из пластика и пригласил нас войти.

Внутреннее помещение было отлично освещено благодаря прозрачной крыше. Стены оказались завешанными десятками картин, у нас даже глаза разбежались.

На первый взгляд казалось, что тут огромное количество голландских натюрмортов, пейзажей, французских импрессионистов и портретов кисти Гейнсборо. Но, присмотревшись более внимательно, мы поняли, что, хотя это оригинальные, писанные маслом полотна, все они далеко не шедевры. Такие картины обычно продают с пометкой «школа», так как сами художники даже не подписывают их.

— Здесь европейцы, — пояснил смотритель, и в его голосе звучала неприкрытая скука.

Я заметил, что он не австралиец и не англичанин. Может, он американец?

— Есть ли у вас картины с лошадьми?

Он смерил меня довольно дружелюбным взглядом.

— Да, есть. Но в этом месяце мы выставляем работы австралийцев и второстепенных художников из Европы. — В его произношении ощущалось едва заметное пришепетывание. — Но если вы хотите посмотреть картины с лошадьми, то они стоят там, на полках, — указал он на еще одну занавеску из полосок, висевшую напротив первой. — Вы ищете что-нибудь конкретное?

Я пробормотал фамилии нескольких австралийцев, чьи картины я видел в Мельбурне. И его тусклые глаза оживились.

— У нас есть кое-какие их работы.

Он провел нас в третью и, на наш вкус, наиболее интересную комнату. Половину ее занимали двухъярусные стеллажи, а на другой половине размещалась контора. Здесь же картины упаковывали. Застекленная дверь вела в запыленный и словно высушенный садик. И в этой комнате свет падал сверху через крышу.

Возле двери стоял мольберт, а на нем повернутое к нам тыльной стороной небольшое полотно. Принадлежности свидетельствовали, что над полотном недавно работали.

— Тоже пробуете свои силы? — поинтересовался Джик и подошел, чтобы поглядеть.

Бледный смотритель дернулся, будто хотел остановить Джика, и тут вдруг что-то в выражении лица моего приятеля потянуло меня к нему словно магнитом.

Гнедой конь в повороте на три четверти. Его элегантная голова поднята — он явно к чему-то прислушивался. На заднем плане — гармоничные контуры усадьбы. Остальное — отлично скомпонованные деревья и луг. Работа уже более или менее закончена.

— Чудесно! — воскликнул я в восторге. — Она продается? Я хотел бы ее купить.

Поколебавшись мгновение, смотритель ответил:.

— Простите, но писалось на заказ.

— Жаль! А вы не могли бы продать эту картину мне, а заказчику нарисовать еще?

Тот с сожалением улыбнулся:

— Боюсь, что не смогу.

— Назовите вашу фамилию, — попросил я.

Моя просьба понравилась ему.

— Меня зовут Харли Ренбо.

— А здесь есть еще ваши работы? Он показал рукой на длинные полки:

— Одна-две. А картины с лошадьми находятся в нижнем ряду, против стены.

Мы втроем принялись вытаскивать их.

— Вот хорошая, — сказала Сара, разглядывая маленькую картину, изображавшую серого толстого пони и двух сельских парней в старомодной одежде. — Вам нравится?

Она показала ее нам. Мы бросили свое занятие и посмотрели на картину.

— Очень красиво, — сказал я со снисходительным одобрением. Джик отвернулся, словно полотно не заинтересовало его, а Харли Ренбо молча стоял возле нас.

— Ладно, — заявила Сара, — просто я думала, что она хорошая. — Она поставила ее на полку обратно и вытащила следующую. — А как вам эта кобыла? Мне кажется, славная.

— Сентиментальная мазня! — едва сдержался Джик, но Сара все-таки обиделась.

— Может, я ничего не понимаю в искусстве, но мне просто нравится. Потом мы нашли еще одну работу с причудливой подписью: «Харли Ренбо». Большое полотно, покрытое лаком и без рамы.

— О! — сказал я тоном ценителя. — Ваша!

Он молча наклонил голову. Мы смотрели на работу, которую смотритель признал своей.

Явное следование Стаббзу. Удлиненные лошади вписаны в загадочно-унылый пейзаж. Приличная композиция, скверная анатомия, хорошее исполнение и нуль оригинальности.

— Чудесно, — сказал я. — Где вы рисовали?

— О… прямо здесь.

— По памяти? — восхитилась Сара. — Сколько умения!

Харли Ренбо, видя наш интерес, принес еще две свои картины. Они были не лучше первой, но одна из них намного меньше по размеру.

— Сколько стоит меньшая? — спросил я. Джик взглянул на меня, но промолчал.

Харли Ренбо назвал такую сумму, что я сразу затряс головой.

— Жаль, — вздохнул я. — Мне очень нравится ваша работа, но… Началась вежливая и нудная торговля. Однако, как водится, мы сошлись на цене более высокой, нежели хотел покупатель, но более низкой, чем надеялся продавец. Джик покорно достал свою кредитную карточку, и мы забрали трофей.

— Боже милостивый! — взорвался Джик, когда мы отошли на такое расстояние, что смотритель не мог нас слышать. — Ты еще в нашем колледже рисовал лучше! Зачем тебе понадобилась эта мерзость?

— Затем, — ответил я удовлетворенно, — что Харли Ренбо — копиист по натуре.

— Но ты купил не копию известного произведения, а его собственную картину! — Он ткнул пальцем в сверток, который я нес под мышкой.

— Это вроде отпечатков пальцев? — спросила Сара. — Чтобы найти другие его творения?

— О, у моей жены варит голова! — восхитился Джик. — Но эта картина — а он, кстати, еще ерепенился и не хотел сбавить цену, — она ни капельки не похожа ни на одного известного мне Маннинга.

— Потому что ты вообще избегаешь смотреть на изображения лошадей.

— Такой никчемной мазни я насмотрелся под самую завязку!

— А как насчет Рауля Милле? — спросил я.

— О Боже! Ты прав…

Мы шли по раскаленной улице, почти не ощушая жары.

— Не знаю, как вы, — вдруг выпалила Сара, — а я сейчас куплю себе бикини и остаток дня проведу в бассейне.

Мы все купили себе купальные принадлежности, досыта наплескались в воде и улеглись на полотенца сохнуть. В тенистом саду стояла тишина. Кроме нас, здесь больше никого не было.