Народная диверсия - Кирилл Казанцев

– С утренней дойки, – пояснила она. – Пей, Володя, у нашей Зорьки молоко вкусное...

– Что ты его молоком, как дитя, потчуешь? Покрепче-то ничего не плеснешь? – поморщился хозяин.

Татьяна Семеновна встала и подошла к буфету. Вскоре на столе появились графинчик с домашней наливкой и три рюмки. Все выпили за встречу и принялись рассказывать друг другу новости.

– А к нам на хутор, Володя, только что городской начальник приезжал на машине, – словно жалуясь, сообщила хозяйка.

– К вам приезжал? – удивился гость, не забывая работать ложкой.

– Ну, не лично к нам с Татьяной, а ко всем хуторским, – уточнил Арсений Матвеевич.

– И чего ему надо от вас, от хуторских?

– А они, вишь ты, хутор наш приглядели.

– Как это приглядели? В каком смысле?

– А в самом прямом. Места здешние, вишь ты, понравились городскому начальству, и решило оно себе здесь дачи построить. О как!

– Дачи? – снова удивился Володя. – Вот прямо здесь, на вашем хуторе, рядом с вами?

– Да не рядом с нами, на кой ляд мы им сдались с нашими избушками?.. Нет, Володя, дачи они решили построить себе именно на месте нашего хутора.

– Подождите, Арсений Матвеевич, – опешил гость, – как так на месте хутора? А как же вы? А вас куда?

– То-то и оно... Куда нас? Туда, ёшкина вошь! В Дубровино, говорят, перебирайтесь, там есть несколько брошенных домов. Занимайте, мол, любой на выбор да и живите в свое удовольствие...

– Ни хрена себе! Ой, извините, Татьяна Семеновна...

– ...Только какое же это удовольствие, Володя? Мы, хуторские, те дома осмотрели: там такие развалюхи, что, того и гляди, крыша на голову упадет. Заборов, считай, совсем нет, сараи развалились... Да там добрую половину жилья заново поднимать надо, с корня...

– А кто будет поднимать? – встряла в разговор молчавшая до того хозяйка. – Матвеич мой? На что? Сейчас строительные материалы таких денег стоят, что нам и не снилось! А спросили нас: здоровья, мол, вам на это хватит? И времени. Нам уж помирать скоро, когда нам дома-то отстраивать?

– Да и потом, с какого такого рожна я свою хату брошу? – наливая всем по второму разу, вопрошал хозяин. – Мы ее полвека лет назад с батей моим и старшим братом строили, я сам, вот этими вот руками и бревна обтесывал, и щели конопатил, и доски стругал... Мне тогда лет шестнадцать было, но я, почитай, на равных с мужиками работал. Да. Тогда еще и дед мой Лексей Гаврилыч жив был, помогал, чем мог; не гляди, что возраст у него был вот как у меня теперь... Да здесь столько всего нами сделано! Баньку вон мы с братом вдвоем... А погреб какой! Это ж целая комната в подполе, сколько мешков с картошкой да морковкой помещается! И банок с заготовками по полкам стоит... А сараи, а загоны для скота!.. Это ж все сами строили, без халтуры, на века. Дерево, помню, под навесом сколько сушили! Отец говорил: это все, мол, сто лет простоит, еще и дети ваши доживать тут будут... Эх, ёшкина вошь!

Арсений Матвеевич махнул в сердцах рукой, посмотрел на гостя со слезами на глазах и вздохнул:

– Все, Володя, все прахом пойдет, все к черту! Бульдозер подгонят и сровняют все с землей. Давай выпьем за... А хрен его знает, за что! За судьбу эту поганую, чтоб ей, суке, ни дна ни покрышки... Сначала сына у нас отняла, си́ротами сделала на старости лет, внуков лишила, теперь вот и вовсе из дома гонит, как псов шелудивых... Ёшкина вошь!

Хозяин опрокинул рюмку в рот, одним махом выпил ее содержимое и, отломив руками кусок от ржаного домашнего хлеба, понюхал его и принялся жевать, отвернувшись к окну. Володе показалось, что на глазах Арсения Матвеевича появились слезы.

– Закусывай, закусывай, – толкнула его в бок жена, – а то силы не рассчитаешь, спьянеешь.

– Да все я рассчитаю... – отмахнулся хозяин. – Ты мне, Володя, лучше вот что скажи, поскольку ты – человек городской и законы лучше нашего знаешь: есть такой закон, чтобы людей с насиженных мест сгонять? Ежели мы здесь полвека прожили и с земли этой кормились, как можно нас теперича вот так запросто – пинком под... ето самое?..

Арсений Матвеевич смотрел на гостя с надеждой, словно тот мог вот так запросто решить его проблему. Володя подумал немного и не совсем уверенно сказал:

– Вообще-то такого закона нет... Насколько я знаю...

– Вот! – обрадовался хозяин. – И я про то! А нам говорят: у вас, мол, земля не оформлена в собственность, документов у вас на нее нет, а стало быть, вы тут – не хозяева. Это как, а? Я таких вещей не понимаю: оформлена она или не оформлена. Я тут, на хуторе, почитай, пятьдесят лет живу, а до того шестнадцать лет в Дубровино жил. И родился я тут, в этих местах, и крестился, и женился... И сына родил и вырастил – все тут! А сколько я на этой земле пахал! Тут же все – моими руками... А теперь, вишь ты, я тут не хозяин, как оказалось! Это как, ёшкина вошь?

– Да угомонись ты! – одернула мужа Татьяна Семеновна. – Ешь вон давай. Может, еще все обойдется...

Хозяйка поправила выбившиеся из-под косынки русые с проседью волосы, посмотрела на гостя своими добрыми голубыми глазами. Она была всего на год моложе своего супруга, однако выглядела старше своих лет. Очевидно, сказались боль утраты и тяжелая крестьянская работа. Руки у женщины были больше похожи на мужские – большие, грубые, с коричневой от загара кожей и коротко остриженными ногтями. Сразу видно, что их хозяйка много времени проводит на солнце, копошась в огороде или на скотном дворе. На Татьяне Семеновне было немного выцветшее ситцевое платье в цветочек и сбившаяся на затылок белая косынка, дешевые сережки украшали ее начавшие обвисать мочки ушей. Она грустно посматривала на своего супруга, следя за тем, чтобы он не забывал закусывать, и часто напоминала ему об этом. Однако хозяин ни к чему не притрагивался, он продолжал изливать гостю свою обиду:

– Нет, Володя, ты мне скажи: это как, по совести вот так с людьми поступать? Нас же здесь три семьи живет. Вон Макарихе уже шестьдесят стукнуло, она у нас – вдова, между прочим, и сын у нее инвалид с детства: его бог, вишь ты, умом сильно обидел. Одним словом, дурачок он. А она его в детдом не сдала, как некоторые, сама воспитывала, как могла. И когда в позапрошлом годе муж у ей помер (царство небесное Василию!), так она и тогда сына в дом инвалидов не сдала, так и тянет его, почитай, сорок годов! А Мишка-то у нее – ну, полный дурачок, прости господи! Лыбится и лыбится без конца...

– Ну, кое-как матери все-таки помогает: то дрова в дом перетаскает, то воды из колодца принесет, – вставила свое слово Татьяна Семеновна, – а по осени они вдвоем с Арсением дрова им с Макарихой на зиму пилят.

– И вот как их в другой дом переселять? – снова взял слово хозяин. – Мишка же не поможет матери старый дом подлатать, он в таких делах вовсе никчемный. Значит, все опять на мои плечи ляжет. Я же не смогу их бросить: как-никак, сорок лет соседями были, а я с покойным Василием дружил... Сколько мы рыбы с ним вместе переловили! Мать вон ее на базар в город продавать возила...