Игра по-крупному - Фридрих Незнанский

На улице мы разошлись: Грязнов — в свою контору, мы с Костей — в посольство Азербай­джана.

— Договоримся так, — сказал Слава, крутя мою пуговицу на дубленке, чего я терпеть не могу. Ведь будет крутить, пока не открутит. — Я прикрою твой тыл здесь, в Москве. Сейчас у нас в столице, считай, половина населения солнеч­ной республики. И буду поддерживать с тобой связь, если подаришь мне свой спутниковый.

— Чего захотел! — сказал я, оторвав его руку от своей пуговицы. — Пусть тебе Президент Азербайджана подарит... А кто будет координи­ровать?

— Если ты не возражаешь, то я, — улыбнулся Костя, открывая дверцу ожидавшей нас машины.

Вот теперь я почувствовал по-настоящему, что я дома. Дома — это когда вокруг твои друзья.

— Тогда все будет путем, — сказал я и ткнул Славу кулаком в плечо.

— Э-эй... — Он замахал руками, едва усто­яв. — Наблатыкался там со своими рэмбо... В общем, звони, не пропадай. Мне там в посоль­стве, как ты понимаешь, делать нечего, а ты мне потом доложишь... сэр! — закончил он, отходя на безопасное расстояние.

Уже из салона машины я погрозил ему кула­ком, чувствуя, что теплое чувство, как недавно от коньяка, заполняет меня изнутри.

Дома! Даже Баку — мой дом, как для многих азербайджанцев — Москва.

В посольстве, после непродолжительных фор­мальностей, нас провели в небольшую комнату с портретом Президента на стене, с большим теле­визором «Сони» и огромным телефаксом, не го­воря уже о компьютере с черным экраном, по которому блуждали, переливаясь, какие-то раз­ноцветные морские звезды, хотя это могли быть и виртуальные пауки.

За столом сидел юный улыбающийся госпо­дин, почти мальчик, в черном костюме, при галс­туке, с четками в руках, которые он постоянно перебирал. Мне это было до фонаря. Ну косит этот холеный, домашний мальчик под правовер­ного, так это к делу не относится.

— Самед, — представился он.

Присаживаясь, я еще раз невольно взглянул на его блестящие темно-вишневые четки. Игруш­ку нашел. Значит, сняли мы комсомольские значки и прочие советские отличия и нацепили православные крестики? А они — четки в руки? Наверняка был комсомольским активистом. Я таких узнаю по выражению губ — что-то в них циничное, капризное и нетерпеливое. Им все сразу вынь да положь.

Впрочем, полноват для молодежного лидера. Те всегда в бегах, всюду им надо поспеть. Оттого поджарые и немного потные. Этот благодушный улыбался, поглядывая на меня. На Костю — ноль внимания.

— Я таким вас себе и представлял, Александр Борисович, — вежливо улыбнулся Самед и, спо­хватившись, снова принялся перебирать эти свои четки, которые начали меня доставать.

Я переглянулся с Костей. Все-таки я сейчас инкогнито. Засекречен, как разработчик лазерно­го оружия. А оказывается, пользуюсь широкой популярностью в узких кругах азербайджанского дипломатического корпуса. Пожалуй, Питер от меня откажется, как только узнает. Зачем ему рассекреченные сотрудники?

— Я читал о вас, — продолжал Самед, улыба­ясь. — Ведь о вашей деятельности пишут книги. Правда, вы там под другой фамилией, но разве трудно понять, кто есть кто? Но можете не бес­покоиться. Это не выйдет за эти стены.

Ну да, зато будете держать меня на крючке, подумал я. Впрочем, этого следовало ожидать. Было немало громких дел, писали в газетах, какие-то борзописцы успели накатать романы... Я предупреждал. Что толку секретить тех, кто уже стал известным? Я не ученый, чтобы запирать меня в кабинете или в лаборатории типа Лос- Аламос. Я должен мотаться по миру, бывать в разных городах, столицах, где меня вполне могут опознать те, кто про меня читал.

Я, конечно, не поп-звезда, чтобы за мной бе­гали толпы поклонников, требуя автографа, но рано или поздно меня могли узнать. И вот пожа­луйста.

— Вы здорово говорите по-русски, — сказал Костя Меркулов, чтобы прервать затянувшееся молчание. — Будто всю жизнь прожили в Мос­кве.

— Спасибо за комплимент, но я его не заслу­жил, — произнес Самед, вежливо склонив набри­олиненную голову с косым пробором.

Прямо реклама патентованного средства от перхоти.

— Я родился и вырос в Москве, — продолжал Самед несколько высоким для мужчины голо­сом. — После того как наша страна провозгласи­ла независимость, я вернулся в Баку, но там на меня были совершены два покушения, и мой Дядя отправил меня сюда обратно, полагая, что со временем я займу здесь пост посла.

Мы с Костей, как по команде, посмотрели на портрет Президента.

— Нет-нет, — покачал головой будущий пол­номочный посол. — Мой дядя Мешади всего лишь двоюродный брат Президента.

— Простите, а за что? — спросил я. — Что вы такого сумели натворить, чтобы на вас покуша­лись?

— За то, что я племянник своего дяди, — вздохнул Самед, но, спохватившись, быстро на­тянул на свое округлое личико сладкую улыбоч­ку, которую наверняка считал дипломатичес­кой. — Вернее сказать, меня хотели похитить. Как похитили сына Президента, моего троюрод­ного брата. — Тут он сделал небольшую паузу и сообщил его возраст: — Ему уже за сорок.

— Это политика или криминал? — спросил Костя. — Я хотел сказать: за него просят выкуп или хотят оказать давление?

— Где сейчас кончается политика, где начина­ется криминал, вы можете сказать? — Самед под­нял глаза к потолку. — У вас в России еще можно это разделить, у нас, — он снова вздохнул, — уже никак... Сначала похищают, потом думают, что из этого можно извлечь.

В целом он вел себя как на дипломатическом рауте. В этом отношении посол из него мог по­лучиться. Глядя на него, мне стало неловко за свой затрапезный свитер. Ведь говорила жена: костюм надень, все-таки в посольство едешь. Вон Костя всегда при галстуке, а ты как босяк...

Но галстуки меня всегда душат, лишают сво­боды. А я полагаю себя в какой-то степени твор­ческой натурой, ставлю на воображение и интуи­цию и не люблю себя сковывать. Особенно в чем-либо отказывать. Вот захочется, к примеру, ночью поесть — встаю, сажусь на табурет напро­тив раскрытой дверцы холодильника и наворачи­ваю. И плевать хотел на все диеты Ирины Генриховны. Лишний километр лучше потом пробегу...

— Как это выглядело, — спросил я, — ваше похищение?

— Как в кино, — улыбнулся он, показав не совсем здоровые зубы.

Наверняка не затащишь в зубоврачебный ка­бинет этого маменькиного сынка.