Заговор францисканцев - Джон Сэк

Феста ди Сан-Ремиго, 1 октября 1271 года

Поднявшись по извилистой тропе к своей хижине, брат Конрад нахмурился. Беличий хвост, свесившийся с оконного карниза, и сердитое цоканье предупреждали его, что явился гость и что он не из людей Розанны.

– Тс-с, серый братец! – упрекнул он, сваливая с плеча вязанку хвороста. – Незнакомца встречай, как встретил бы меня. Быть может, это один из ангелов Господних.

Отшельник взял белку в ладони и легонько подбросил на темный ствол ближайшей сосны. К тому времени, как Конрад вошел в дверь, зверек успел взлететь до самой вершины.

Равнодушный к беличьей брани посетитель спал, уронив голову на стол. Лицо его было скрыто куколем. Конрад одобрительно хмыкнул. Если уж придется из вежливости поддерживать беседу, хорошо, что собеседник способен говорить о духовном. Кожаные сандалии гостя и его новенькая серая ряса понравились ему меньше. Скорее всего, конвенту ал, из тех, что живут в монастыре, как черные монахи, а не лишенный корней сын святого Франциска. Жаль, если беседа сведется к старому спору о природе истинной бедности. Конрад устал от этих ссор и научился их остерегаться: они не приносили ему ничего, кроме боли.

Он притащил в хижину собранный с утра хворост, держа вязанку за жгут из тонких лозин. Осенью солнце рано прячется за вершины Апеннин, и к ночи в горах холодает. Отшельник принес несколько горстей сухой листвы, сосновых шишек и опавшей хвои, сложил растопку в очаге, выложенном плоскими камнями посреди комнаты. В ответ на стук его огнива из угла донесся сонный голос:

– Брат Конрад да Оффида?

Голос был на удивление высоким, как у мальчика-певчего до того, как созревание сделает его хрипловатым и неуверенным.

Как видно, гость был послушником, притом совсем юным. По уставу орден не принимал кандидатов моложе четырнадцати лет, но власти часто забывали об этом запрете.

– Да, я брат Конрад, – отозвался он. – Мир тебе, юный брат.

Он так и стоял на коленях перед разгорающимся огоньком.

– И тебе. Меня зовут Фабиано.

Ребенок утер нос кулаком, отчего слова его прозвучали невнятно.

– Хорошо, Фабиано. И добро пожаловать. Когда огонь разгорится, я сварю суп. В котелке у меня замочены бобы фавы.

– Мы тоже принесли еду. Сыр, хлеб и виноград. Мальчик ткнул большим пальцем в сторону подвешенного к стропилам мешка.

– Мы?

– Меня привел сюда слуга моны Розанны. Хозяйка прислала к ним еды про запас – на случай, если у вас не хватит на себя и на гостя.

Конрад улыбнулся:

– Эта дама неизменно любезна и заботлива.

Шишки горных сосен уже громко трещали в огне, наполняя комнату смолистым ароматом. Дым плавал под почерневшей дранкой крыши и неспешно уходил в отверстие дымохода. Языки пламени отразились в темных глазах гостя, спелыми оливками блестевших из глубины куколя. Конрад поставил на огонь котелок и отвязал мешок с припасами. Розанна, благослови, Боже, ее щедрую душу, прислала и несколько луковиц. Одну он разрезал, чтобы съесть сырой с хлебом, остальные покрошил в суп.

– Кто послал тебя к моне Розанне?– спросил Конрад.

– Мои наставники из Ассизи. Они велели мне найти ее в Анконе, а под Анконой я встретил двух братьев, которые рассказали, как отыскать дом синьоры. Мне показалось, ей стало очень любопытно, когда я сказал, что меня послали к вам...

Замечание повисло в воздухе, как невысказанный вопрос.

– Мы вместе росли, – объяснил Конрад, – почти как брат с сестрой. Она... то есть они с мужем до сих пор помогают мне, когда могут.

Обрывки воспоминаний проплыли в сознании: двое детей, деливших пополам галеты, сидят на конце мола, болтая ногами над водой. Картина сразу распалась на куски, как дробились в воде их отражения тем давним полуднем, потому что гость продолжал болтать.

– Вы сирота? Поэтому жили в их семье? Конрад раздул щеки, потихоньку отдуваясь.

– Что было, то прошло, – строго сказал он.

Вот тебе и беседа о духовном! Он бы не замедлил оборвать этот разговор, но у Фабиано был такой разочарованный вид, что отшельник добавил:

– Да, мой отец был анконским рыбаком. Бог забрал его, послав бурю, когда я был совсем мал. Родители моны Розанны взяли меня к себе. Они сочли, что мне следует дать образование, и в пятнадцать лет передали меня братьям. Теперь, четырнадцать лет спустя, я здесь, и это – вся моя история.

Он помешивал суп, и глаза немного слезились. Он вытер их рукавом и собирался сказать что-то о луковом запахе, но мальчик опередил его.

– А мать ваша где была?

– На небесах, несомненно. Отец рассказывал, что, дав мне жизнь, она умерла, призывая Благую Деву.

Запах вареных бобов наполнил хижину. Мальчишка глубоко вдохнул и поскреб в затылке.

– Мне нравится слушать рассказы о жизни людей. Я бы хотел всегда странствовать по миру, собирая такие истории, как фра Салимбене. Вы знаете фра Салимбене?

Конрад поджал губы.

– Не этого брата тебе следовало бы почитать примером, – промолвил он. – Скажи-ка лучше, зачем ты меня искал?

Он заглянул в темные глаза, в которых вдруг сверкнули слезы сочувствия, и все понял.

– Брат Лео? – сам ответил он на свой вопрос.

– Да.

– Он умер в мире?

– Воистину, в той самой хижине, где скончался святой Франческо.

– Должно быть, его это утешило.

Отшельник присел на пятки. Кончина друга и наставника не была неожиданной. Как-никак, Лео прожил больше восьми десятилетий. И все же его смерть была ударом.

Кто в силах проследить промысел Божий? Лео молил забрать его вместе с учителем, святым Франциском, однако Господь послал ему еще полвека жизни трудов и писаний. Маленький инок стал для основателя не только учеником, но и сиделкой: сам менял повязки и втирал мази в язвы, проступившие на руках, ступнях и на боку после видения на Монте Ла Верна. Он же был и секретарем, и исповедником святого, и если бы стремился к власти, то стал бы самым влиятельным лицом в ордене. Но Франциск избрал его спутником именно за чудную простоту. По излюбленной привычке давать прозвища, он перекрестил Лео-льва во fra Pecorello di Dio – Ягненочка Божьего.