Миллионы Стрэттон-Парка - Дик Фрэнсис

– А вы, естественно, – не преминул отметить я, – с теми, кто за сохранение скачек.

– А как же, – не стал скрывать Роджер, – конечно, с ними. Честно говоря, мы надеялись уговорить вас проголосовать своими акциями против продажи.

– Мне даже не известно, имеют ли мои акции право голоса. Скорее всего их все равно недостаточно, чтобы повлиять на результат. А как вы узнали, что у меня есть акции?

Роджер на миг уставился на кончики своих пальцев, словно спрашивая совета, и потом решил ничего не скрывать.

– Ипподром – частная компания, о чем, как я предполагаю, вам известно. У него имеются директора и проводятся советы директоров, и каждый год акционеров уведомляют о времени и месте проведения общего собрания.

Я покорно кивнул. Уведомление приходило каждый год, и я каждый год не обращал на него внимания.

– Поэтому, когда в прошлом году заболел клерк, который рассылал уведомления, лорд Стрэттон попросил меня сделать это вместо него… в качестве любезности… – Он очень удачно скопировал голос старого лорда. – Я разослал приглашения, и как-то само собой получилось, что я отложил список фамилий и адресов в папочку на будущее… – он запнулся, – ну, на тот случай, если мне снова придется это делать, понимаете?

– И вот это будущее наступило, – закончил я его мысль.

Подумав немного, я спросил:

– У кого еще есть акции? Вы случайно не прихватили с собой список?

По его лицу я понял, что список с ним, но только он не уверен, этично ли показывать его мне. Угроза потерять работу взяла верх, и, чуть поколебавшись, Роджер сунул руку во внутренний карман твидового пиджака и вынул сложенный вдвое листок бумаги. Судя по всему, совсем свежую копию.

Я развернул листок и прочитал сверхкороткий список:

Уильям Дарлингтон Стрэттон (3-й барон)

Достопочтенная миссис Марджори Биншем

Миссис Филиппа Фаулдз

Ли Моррис, эсквайр

– И это все? – растерянно поинтересовался я.

Роджер кивнул.

Я знал, что Марджори – сестра старого лорда.

– А кто эта Филиппа Фаулдз? – спросил я.

– Не знаю, – признался Роджер.

– Значит, вы у нее не были? А сюда приехали?

Роджер не ответил, но в этом не было нужды. Отставные военные чувствуют себя гораздо увереннее с мужчинами, чем с женщинами.

– А кто, – спросил я, – получит акции старика?

– Этого я не знаю, – раздосадованно ответил Роджер. – Родственники молчат. Словно воды в рот набрали по поводу завещания, а оно, конечно, станет известно только после официального утверждения, что может произойти через годы, если все пойдет своим чередом. По моим представлениям, лорд Стрэттон разделил акции между ними поровну. Он по-своему был человеком справедливым. Равные доли акций означают, что ни один из них не будет иметь единоличного контроля за делом, и в этом-то вся штука, как мне кажется.

– Вы с ними лично знакомы? – поинтересовался я, и он угрюмо наклонил голову.

– Вот оно как, значит, – заключил я. – Ну что же, сожалею, но пусть сами в этом разбираются.

Из кухни быстрым шагом вышла молодая светловолосая женщина, в одной руке она держала стакан, в другой бутылочку молока с соской. Она неопределенно кивнула нам, поднялась по лестнице и скрылась в комнате, куда недавно мальчик отнес маленького ребенка. Посетители наблюдали за ней в полном молчании.

С улицы в комнату въехал на велосипеде мальчик с темно-каштановыми волосами, сделал контрольный круг по комнате, задержавшись за моей спиной, чтобы произнести: «Да, да, знаю, ты мне говорил не делать этого», – после чего, набрав скорость, направился обратно по коридору в сторону раскрытой на улицу двери. Велосипед был алым, а комбинезон мальчика – фиолетового, розового и ярко-зеленого цвета. От такого многоцветия зарябило в глазах, но это быстро прошло.

Проявляя такт, ни один из них не обмолвился ни словом о послушании или о том, что дети должны знать порядок.

Я предложил посетителям выпить, но им нечего было праздновать или отмечать, и они пробормотали что-то про дальний путь до дома. Я вышел с ними на улицу под ласковое нежаркое солнце и постарался как можно вежливее извиниться за то, что не смог их порадовать. Они сокрушенно кивали, пока я шел вместе с ними до машины.

В зелени дуба мелькнул один из троих сидевших в засаде. Между деревьями вспыхнул алый велосипед. Посетители оглянулись на длинную темную тень от моего жилища, и Роджер наконец задал вопрос, который, похоже, давно вертелся у него на языке:

– Очень интересный дом, – вежливо проговорил он. – Как вы его раскопали?

– Я построил его. Точнее, перестроил изнутри. Это строение очень старое. Памятник старины, охраняется государством. Пришлось уговаривать разрешить мне сделать окна.

Они посмотрели на темные прямоугольники стекла, органически вписывавшиеся в бревенчатые стены здания, – единственное свидетельство того, что внутри живут люди.

– У вас хороший архитектор, – заметил Роджер.

– Благодарю вас.

– Это как раз еще один вопрос, по поводу которого препираются Стрэттоны. Кое-кто из них хочет снести нынешние трибуны и построить новые, и они наняли архитектора составить проект.

Голос его дрожал от негодования. Я полюбопытствовал:

– Новые трибуны, это же прекрасно? Более удобные для зрителей? И вообще?

– Ну конечно, новые трибуны, это просто замечательно! – оживился Роджер. Раздражение полилось из него рекой. – Годами я упрашивал старика перестроить трибуны. Он вечно соглашался – да, да, когда-нибудь мы это сделаем, – но на самом деле и не думал этого делать, по крайней мере, на своем веку. Теперь же его сын Конрад, новый лорд Стрэттон, пригласил этого жуткого человека спроектировать новые трибуны, и он ходил по всему ипподрому и говорил мне, чем он намерен заняться. Послушали бы вы, какую чушь он нес. Ему раньше вообще не приходилось проектировать трибун, и он ни ухом, ни рылом не разбирается в скачках.

Его неподдельное возмущение интересовало меня намного больше, чем спор из-за акций.

– Построить не те трибуны, это все равно что пустить всех по миру, – задумчиво произнес я.

Роджер кивнул.

– Им придется занимать деньги, а ведь любители скачек – народ капризный. Не позаботитесь о приличных барах, и завсегдатаи отвернутся от вас, а если хозяева лошадей и тренеры не ублажились и чувствуют себя неуютно, то эти деятели просто отправятся со своими лошадьми в другое место. Этот полоумный архитектор посмотрел на меня как баран на новые ворота, когда я спросил его, чем, по его мнению, зрители занимаются между заездами. Смотрят на лошадей, вот что он ответил. Вы только подумайте! А если идет дождь? Прячутся от дождя и пьют, – сказал я ему. Вот это и привлекает людей. Он заявил, что я старомоден. И Стрэттон-Парк получит безобразного белого слона, от которого разбегутся все наши клиенты. Кончится тем, что, как вы сказали, все это вылетит в трубу.