Искатель, 2002 №5 - Станислав Васильевич Родионов

— Марина, знаете, что вас ждут некоторые нервные… э-э… неудобства?

— Не понимаю…

— Например, я должен направить вас на гинекологическую экспертизу.

— Зачем?

— Удостовериться, что половой акт имел место.

— Мне не поверили?

— В моей практике был случай, когда изнасилованная оказалась девственницей.

— Что ж, схожу.

— А когда поймаем этого Артура, то предстоят очные ставки, опознание, суд… Информация о вас расползется.

Потерпевшая вспыхнула: покраснела и непроизвольно чуть было не наподдала стол следователя. Рябинин привык к неожиданным эксцессам в самых спокойных местах допроса — значит, попал. Куда же он попал сейчас? А попав, попытался раздуть эту вспышку:

— Вы хотите этого Артура посадить?

— Да плевала я на этого Артура! Мама прямо взбесилась и позвонила в милицию.

— Как мама узнала?

— Я вошла, шатаюсь, взгляд безумный, извините, трусики в руке…

Рябинин задумался: возбуждать ли уголовное дело? С одной стороны, половой акт был совершен вопреки воле женщины; с другой стороны, физическая сила не применялась и следов насилия нет; ну, а с третьей, потерпевшая заявила в милицию по требованию матери. Перспектива уголовного дела по изнасилованию почти на сто процентов зависит как раз от позиции этой самой потерпевшей. Рябинин напечатал на бланке прокуратуры направление к врачу, чтобы по горячим следам зафиксировать половой контакт. Гинекологическую экспертизу назначит позже, когда все-таки решится вопрос о возбуждении уголовного дела.

— Богданова, сходите к врачу, а потом я вас вызову…

Оставшись один, Рябинин позвонил майору Леденцову. Рассказав про изнасилование, попросил:

— Боря, отыщи-ка этого Артура…

— Шлите официальное поручение.

— Что с тобой? — удивился Рябинин, потому что старший оперуполномоченный поручения своего друга-следователя выполнял без формальностей.

— Сергей Георгиевич, прокуратура что — презентацией занята?

— Какой презентацией?

— Сейчас модно.

— К чему трепанулся?

— Хочу объяснить вам, советнику юстиции, что такое изнасилование. Три женщины пригласили парня в гости, накормили виагрой и четыре дня насиловали. Труп бросили в подвал. А вы с девицей, упавшей в эротический обморок…

Рябинин молчал — он всегда от правды немел, майор же этой правды добавил:

— Он вряд ли «Артур» и вряд ли насильник. Бабник он серийный.

— Боря, в прокуратуре работать очень тяжело.

— Это почему же?

— Прокуратуру ни народ не любит, ни милиция.

— Сергей Георгиевич, вот в милиции работать одно удовольствие: ее прокуратура любит, а народ прямо-таки обожает.

В красную комнату художник приглашал заказчиков редких, знатоков живописи. Точнее, знатоков изящного. А этого посадил у пристенного стола-верстака, на котором стояло семь самоваров и самоварчиков, как семь цветастых матрешек. Заказчик, длинный вертлявый парень с полуобритой головой, сообщил тяжелым голосом:

— Говорят, ты клевый художник.

— Да, художник я клевый.

Из кармана брюк заказчик достал фотографию и протянул.

— Фазенду хозяин построил. Желает запечатлеть на полотне.

— Чем же фотография не устраивает?

— В картине больше кайфу: висит на стене, большая, рама в золоте…

Художник разглядывал фотографию. Двухэтажный дом, один из тех, которыми запестрели пригороды. Безвкусный, как и все то, где много денег и мало культуры. Кирпичная коробка с угловой башенкой, приделанной ни к селу, ни к городу.

— Мистер, это не фазенда.

— А что?

— Недвижимость.

— Ага, — довольно улыбнулся клиент и стал еще вертлявее.

— Хозяин в нем живет?

— Нет, только что построил.

— Извини, заказ я не возьму.

— Расплачусь живыми баксами, — удивился парень. На нем была светлая рубаха-размахайка и золотой крест. Видимо, у дверей ждала машина с другими братками. Его жилистая фигура, уязвленная отказом, натянулась канатом. — Может, дело в задатке?

— Нет.

— Тогда чего понтишь?

— В этом доме нет души.

— Чего?

— В любой новой вещи отсутствует душа, пока не пообщается с людьми.

— Откуда ее взять, эту душу?

— Душу вкладывает время.

— Пожить в доме?

— Да, а там посмотрим.

— Художник, обижаешь правильного парня.

— Кого?

— Дельфина.

Викентий пожал плечами. Заказчик ушел шумно, как лось через бурелом. Художник встал у ниши, где висела неоконченная картина…

Автопортрет? Их взгляды скрестились и не могли оторваться друг от друга. А почему «неоконченная»? Нет лица и головы. Но разве главное в человеке — не взгляд? Художника впервые взяло сомнение: сможет ли перенести на холст собственный взгляд без изображения глаз?

Он снял перепачканную краской робу, в которой принимал всех посетителей, и начал собираться. Гладко выбрит с утра, поэтому лишь умылся. Сегодня почему-то хотелось простоты. Надел рубашку цвета индиго из ткани «под брезент» и джинсовый костюм. Брюки с курткой, грубые, тяжелые. Теннисные кеды из ткани и замши, на толстой подошве: ему нравилось сочетание белых, серебристых и черных полос.

Художнику захотелось простоты. Той самой, которую он презирал: простота — как явление психики и как явление природы — сама по себе не интересна. Только та простота имеет ценность, которая родилась из сложности: простота — как цель и результат сложности.

Он прошел в красную комнату и взял из холодильника бутылку водки с дурацким названием «Иваныч», оставленную каким-то заказчиком с Сахалина. Из холодильника прихватил бутылку с ключевой водой «Святой источник». Водку налил в бокал до трети, воду в стакан — до половины. В том же порядке выпил и замешкался… Торт после водки? Настрой на простоту не вязался со сладким. Впрочем, красота — в несочетаемости. Из того же холодильника появилась коробка с тортом «Сказка». Съел он небольшой кусочек, чтобы перебить вкус дальневосточной водки. И шагнул на улицу: дверь мастерской выходила прямо на панель.

Художник брел по проспекту, наслаждаясь вечером и собственными мыслями…

Человек жив ожиданиями. Чего? Неизвестного и необычного. Нет, известного. Человек живет ожиданием сладострастия. Какое волшебное слово — сладострастие. И оно, сладострастие, всегда заключено в женщине. В живой, не в картине. Как сказали Гонкуры: «Женщина, когда она — шедевр, это лучшее произведение искусства».

Мысль Гонкуров, похоже, притянула ее, женщину-шедевр. Она плыла впереди — высокая, в обтягивающем платье до пят, огненные волосы распущены до пояса… Нежная ракета, устремленная в небо…

Но сегодня ему хотелось простоты.

Он пошел сквериком, примыкавшим к гостинице. На скамейке в одиночестве курила девушка. Лицо, глаза, прическа, грудь… Но все это затмевалось ногами — они слепили. Юбочка если и была, то пропала где-то под скамейкой. Не бедра, а подсвеченная мраморная плоть. Наверняка на ощупь теплая; наверняка в любви жаркая.

Художник сел рядом, представился:

— Мисс, перед вами экстрасенс.

— Экстрасенсы джинсу не носят, — усмехнулась она без злости.

— Кто же я, по-вашему?

— Маляр.

— Это почему? — опешил он, теряя силу пронизывающего взгляда.

— От тебя пахнет краской и водкой.

— Мисс работает на лакокрасочном заводе или на ликероводочном?

— Не остри, мистер.

— Мисс стесняется назвать свою