Уснувший сфинкс - Джон Диксон Карр

– Трудно сказать, старичок. Но…

– Мне кажется, – продолжал Холден задумчиво, – это оттого, что всякие переживания потом кажутся смешными – хоть женитьба, хоть бомбежка. Только в женитьбе есть – как это сказать? – не просто переживания, а еще что-то забавное; потом вспоминаешь и ржешь: «А помнишь, как ты?..» Ну и всякое такое.

Некоторое время он молчал, сцепляя и вновь расцепляя руки.

– Марго – такая красивая, – неожиданно произнес он, как будто Уоррендер мог с этим не согласиться. – А такой красивой, как тогда, я ее просто не видел – вся какая-то такая яркая. Для женщины она довольно высокая; каштановые волосы под белой фатой; и глаза – карие, широко расставленные. А когда она смеялась (а смеялась она часто), на щеках появлялись ямочки. И она очень свойская. Знаешь, из девочек, которые в школе – капитаны хоккейной команды. Но Силия… Господи боже мой! Силия – это…

– Слушай, Дон! Ну чего ты прицепился к этой свадьбе?

– Потому что с нее все и началось. Там меня эта любовь и шандарахнула. А с Силией я свой шанс упустил.

– Что ты этим хочешь сказать? Что значит «упустил шанс»?

И снова Холден на некоторое время замолчал.

– В тот вечер я ее встретил, – произнес он после паузы. – Одну. В аллее под деревьями, рядом с той самой церквушкой. Я…

И вновь тот день – с прежней болью – всплыл в его памяти; все до мельчайших деталей: все оттенки неба, все запахи трав. Свадьба была в кэзуоллской усадьбе. Палящее солнце мгновенно превратило тонкое сукно фраков и накрахмаленное полотно сорочек в раскаленные рыцарские доспехи. Переливаясь под солнцем, как будто горела вода, в которой отражалось мрачное серое здание. Еще в те времена, когда оно называлось Кэзуоллским аббатством, здесь уже жили Деверо, а один из них, по имени Уильям, купил этот дом у восьмого короля Генри.

Холден помнил столы, стоящие в огромном зале, перестроенном в восемнадцатом веке. Тосты, поздравительные телеграммы, радость, суета – все соединилось в одном порыве всеобщего веселья. Потом жених и невеста переоделись в дорожное платье и отбыли.

Свадьба закончилась.

– Уже начинало темнеть, – продолжал Холден. – Я отправился прогуляться в поля. Я не рассчитывал никого встретить. И не хотел. Устал, перенервничал как-то!.. Я шел по направлению к церкви; она там между усадьбой и деревней Кэзуолл. В задней стене есть калитка, и от нее идет аллея, мимо церкви – между ней и погостом; а над аллеей – кроны буков, как арка. Там я и встретил Силию.

Я очень устал и, по-моему, был не в себе. Тем не менее на секунду мы оба замерли и стояли футах в двадцати друг от друга и смотрели – она на меня, а я на нее. Затем я двинулся к ней. Я подошел к ней и сказал…

– Говори, не молчи, – приказал Уоррендер, не поднимая глаз от письменного стола.

– Я сказал Силии: «Я люблю вас. Я всегда буду вас любить. Но мне нечего вам дать. У меня ничего нет». – «Мне все равно! – крикнула она. – Мне ничего не надо!» Тогда я сказал: «Не будем об этом больше говорить, ладно?» Она глянула на меня, как будто я ее ударил. Потом сказала: «Хорошо, если вы так хотите». И я ушел, убежал. Как будто черти за мной гнались.

Уоррендер выпрямился на стуле и вдавил сигарету в пепельницу.

– Вот осел, кто тебя тянул за язык! – почти прокричал он.

«Десять секунд», – подумал Холден.

Всего десять секунд: и разговор с Силией, и все переживания, которые подавлялись на протяжении многих месяцев. И зелень деревьев в сумерках, влажная и пахучая. И Силия, которая стоит, сцепив руки, – сероглазая, с каштановыми волосами, похожая на Марго, только не такая жизнерадостная. До него наконец дошло, что Уоррендер кроет его весьма основательно.

– Вот осел, кто тебя тянул за язык! – еще раз истерически прокричал тот.

– Да, – спокойно произнес Холден. – Теперь я тоже так считаю. И все же…

Он покачал головой, потом опустил взгляд, уставившись в стол, как до него – Уоррендер.

– Все же, ты знаешь, я совсем не уверен, что поступил тогда неправильно.

– Поди ж ты! – изумился Уоррендер.

– Ты сам подумай, Фрэнк. В тридцать девятом у Деверо был Кэзуолл и черт-те сколько акров земли при нем. Здесь, в городе, у них был дом рядом с Риджентс-парком. И деньги. Куча денег. – Он на минуту задумался. – Не знаю, как обстоят у них дела сейчас. Думаю, неплохо. Торли тогда вполне преуспевал в Сити. За войну он наверное нажил немало… Нет-нет, вполне честным путем, – добавил он поспешно, видя что брови Уоррендера начали сдвигаться.

– Ах так? Нет, все бывает. Я, наверное, циник.

– А что у меня было в тридцать девятом? Место преподавателя языков в Лаптоне и три сотни в год. Да, конечно, прекрасная частная школа с традициями. Спокойная жизнь – ни о чем не надо заботиться. Но жениться! Нет, это было невозможно.

– Но сейчас-то ты сэр Дональд Холден и денег у тебя куры не клюют.

– Да, – согласился Холден с горечью. – Только радоваться этому не приходится. Для того чтобы я получил этот титул, оба мои брата должны были погибнуть на войне. А они были в сто раз лучше меня. Ну ладно, вернемся к Силии…

– Слушаю.

– Я стал старше. И, в общем, понимаю, что свалял дурака. Но чего об этом сейчас говорить? Она для меня потеряна, Фрэнк. Будет мне урок.

Уоррендер вскочил со стула:

– Что ты чушь мелешь?! Что значит «потеряна»? Она замужем?

– Не знаю. Вполне возможно.

– А остальные. Все… здесь?

– По-моему, да. Кроме Мамы-два. Она умерла зимой сорок первого. Но остальные, насколько я знаю, живы и здоровы. И счастливы.

– Когда ты в последний раз виделся с Силией?

– Три года назад.

– Ты ей писал?

Холден внимательно посмотрел на него.

– Как ты сам изволил заметить, Фрэнк, – сказал он, тщательно выговаривая слова, – когда фрицев начали бить по всем фронтам, вы несколько раз посылали меня на задания. В сорок четвертом я был в Германии. В сорок пятом меня отправили в Италию за Штойбеном. И – если память тебе изменила, Фрэнк, – напомню: на протяжении последних пятнадцати месяцев – заметь, пятнадцати! – я считался погибшим.

– Хватит об этом! Я уже извинился перед тобой! Это была ужасающая оплошность. Кеппелмену надлежало…

– Не важно, что ему надлежало, Фрэнк. Что сделано, то сделано.

Наверное, из-за палящего солнца кожа на голове у Холдена стала твердой и прямо горела. Он отошел от окна; его тонкое лицо, на котором застыло непонятное задумчивое, решительное выражение, было столь же непроницаемо, как и его взгляд. Он стоял перед письменным столом и, явно