Кто придет на «Мариине» - Игорь Бондаренко

Кабинет группенфюрера был обставлен скупо. Поэтому так бросалась в глаза огромная черная свастика на стене, задрапированной красным материалом. В углу, у окна, стоял дубовый письменный стол, посередине его — оригинальный чернильный прибор. Панель прибора разбита на черные и белые квадраты, как на шахматной доске. Чернильницы выполнены в форме людей. Этот прибор Штайнгау подарил один генерал. Его корпус стоял во Франции. Генерал был должником группенфюрера: тот в свое время оказал ему небольшую услугу. Другого подарка Штайнгау бы не взял, но генерал знал его слабость — шахматы.

Штайнгау сидел в глубоком удобном кресле, обтянутом коричневой кожей. Его редкие белесые волосы были гладко зачесаны назад.

Группенфюрер нажал на кнопку звонка, встал и подошел к окну. Он слышал, как, чуть скрипнув, открылась дверь Штайнгау резко обернулся:

— Обер-лейтенант Отто Енихе?

— Так точно!

Отто почувствовал на себе пристальный, острый, натренированный за долгие годы работы в контрразведке взгляд. Штайнгау подошел вплотную к обер-лейтенанту.

— Ну, здравствуй, Отто…

— Здравствуйте…

— Называй меня по-прежнему, как много лет назад…

— Здравствуйте, дядя Франц.

— Если бы я встретил тебя на улице, то, наверное, не узнал бы.

— А я бы узнал вас сразу.

— У тебя хорошая зрительная память, Отто.

— Вы всегда были добры ко мне.

— Сколько же лет мы с тобой не виделись, Отто?

— Я не помню сколько, но долго. Почему вы перестали бывать у нас? Много раз я спрашивал об этом отца, но он так ничего вразумительного мне и не сказал.

— Отец твой был хорошим человеком, но со странностями… Впрочем, они объяснимы. А ты тоже верующий, Отто?

Отто Енихе помолчал.

— В нашей семье не было принято спрашивать об этом.

— Прости меня, я совсем забыл. Как это говорил Гюнтер?.. «Черт ничего не прощает, но и бог тоже…»

— «Поэтому идет борьба до последней минуты жизни, до последнего дыхания», — закончил Енихе..

— Как жаль, что Гюнтер и Эмма не видят тебя сейчас. Когда ты в последний раз был дома?

— На рождество. А вы верите в предчувствия, дядя Франц?

— Как сказать. Иногда они — мираж… У тебя были дурные предчувствия?

— Да, как-то вечером я вышел прогуляться. Шел мокрый снег, я шлепал по лужам и о чем-то думал, и вдруг… вдруг я почувствовал, что больше не увижу их… С вами никогда ничего подобного не происходило?

Штайнгау не ответил. Оба помолчали. Потом Енихе сказал:

— Если бы мои предчувствия не подтвердились…

— А есть у тебя какие-нибудь предчувствия сейчас?

— Они касаются только меня.

— На фронте плохо?

— Плохо. «Мессершмитт» устарел, а новых машин нет.

— Я недавно тоже побывал на фронте и видел наших солдат… Я могу понять тебя: госпиталь, пластическая операция… Одно только утешение, что они не обезобразили твое лицо. Какие у тебя планы на будущее?

— Я солдат… Пока немного отдохну, а там… Боюсь только, что врачи некоторое время еще не разрешат мне летать. А я не хотел бы сидеть без дела.