Ключевая фраза - Рубен Маркарьян

Сквозь сон или бред Артем снова различил голоса Анатолия Кони и доктора Гейденрейха.

– Устрицы – откуда вообще пошла у нас мода на эту странную еду, толк в которой под силу понимать, видимо, лишь французам? Когда в России рыба сама прыгает в лодку, а урожаем хлеба можно накормить полмира, нет нужды делать из несъедобного блюда съедобное. Вот англичане собирают по три урожая картофеля в год. Вы видели их картофель, голубчик? Клубни размером с голову ребенка. А мясо? Этот ростбиф, который они выставляют на стол? Я про нашу российскую традицию есть до отвала вообще умолчу. А устрицы эти… Вот и проблемы. Кушали бы пельмени! Не любим мы наше отечественное, преклоняемся перед просвещенной Европой. А в чем ее просвещение, скажите на милость? И с каким рвением наша интеллигенция туда едет! Что они там ищут?

– Вероятно, славы и почестей. Если здесь не получилось чего-то добиться, то дорога известна – либо в Сибирь, либо в Европу, – Кони улыбнулся. – Насчет Сибири я шучу, как вы понимаете.

– А почему не получилось? Неужели всякий, кто не может добиться почестей на Родине, думает, что кому-то нужен у них там? Да там у них своих полно таких малахольных. Единственный шанс там добиться известности – критиковать все русское. Это там любят.

– Парадокс заключается в том, милый доктор, что успешные люди тоже стараются уехать в Европу, хотя понимают, что там они точно никому не нужны. Здесь они собирают полные залы в театрах, полные аудитории в университетах, да что там говорить – даже полные приемные в своих клиниках. Пациенты давятся в очередях, чтобы попасть к известному доктору. А там что? Известный русский врач – смешно звучит в Париже. Или еще смешнее – именитый юрист. Кому он там нужен?

Кони сидел на хлипком больничном стуле подле кровати Артема и смотрел на доктора снизу вверх. Доктор Гейденрейх прохаживался взад-вперед, заложив руки за спиной, отчего его сутулость становилась еще более заметна.

– Вот вы наверняка знали такого Александра Львовича Неваховича, брата того известного карикатуриста, служившего у нас в театральной дирекции, где я был театральным врачом?

– Да, толстый такой, всегда и неизменно одетый во фрак. Я знал его как чрезвычайного гастронома и знатока кулинарного искусства. Его брат-карикатурист в «Ералаше» его и прославил: вечно изображал его там и описывал его оригинальность. Я помню одну историю в этом сборнике, когда Невахович был изображен говорящим с маленьким сыном по поводу лотереи-аллегри, которая была в то время очень модна.

– Да, он пользовался особенным расположением министра двора графа Адлерберга, и когда тот со смертью Николая Первого оставил свой пост, Невахович уехал за границу. Я его встретил как-то в 1869-м в вагоне железной дороги из Парижа в Версаль. Спрашиваю: голубчик, что ж вы Россию-то покинули? На кого? Когда вернетесь в Петербург? Знаете, что мне отвечает?

«Невозможно! Я за тринадцать лет отсутствия растерял почти все знакомства, и меня в Петербурге уже почти не знают, а я был так популярен!!!»

И напомнил мне одну историю. Я уже и запамятовал тот случай. Ехал я как-то к пациенту на извозчике. Стоит Невахович на мостовой, машет мне и кричит:

«Стой, немец, привезли устрицы, пойдем в Милютины лавки, угощу!»

«Не могу, – отвечаю. – Еду к больному». Он начал настаивать. Я говорю: «Ладно, иди туда, а я приеду».

«Врешь, – говорит, – немец, не приедешь!»

Разозлил меня, предлагаю: «Ну, так пойдем к больному, а оттуда поедем. Я скажу, что ты тоже доктор».

Поехали мы. Слуга отворяет дверь, говорит: «Кажется, кончается».

А в зале жена больного плачет, восклицая: «Доктор, он ведь умирает!»

Вошли мы в спальню. Больной мечется на кровати, стонет. Я его пульс считаю и понимаю:

все, правда, кончается. Смотрю на жену его плачущую, начинаю все-таки утешать больного: мол, рано вам еще умирать, голубчик… А тот бьется в истерике, твердит, что умирает.

«Это пройдет, – говорю. – Просто припадок».

«Что вы меня обманываете, – стонет больной, – какой припадок? Умираю я!»

«Да нет, – говорю. – Вот и другой доктор вам то же скажет», – и указываю на Неваховича, стоящего в дверях.