Проблема наблюдателя - Песах Амнуэль

Гриффит рассмеялся — смех его, как и лицо, оказался неприметным и ненавязчивым.

— Не знаю, чем это объяснить, — сказал он, — но куда бы я ни заглянул, мне всегда, не спрашивая, несут пиво и содовую.

— Судья Винтер, — вмешался в разговор Сильверберг, уязвленный тем, что Розенфельд не задает естественного и ожидаемого вопроса, — постановил закрыть дело за отсутствием предмета правонарушения. Прокурор был взбешен — не столько из-за решения судьи, сколько потому, что Рихтер зачитал выдержки из твоего экспертного заключения и заявил, что ошибкой был приказ следить за Поттингом и тем самым влиять на состояние объекта наблюдения.

— Так и сказал? — Розенфельд расплылся в улыбке.

— Именно такими словами, отчего у прокурора отвалилась челюсть, и он…

— Надеюсь, — перебил Розенфельд, — прокурор успешно вернул челюсть на место. И очень надеюсь, что он внимательно изучил результат экспертизы.

— Честно говоря, — подал голос Гриффит, мелкими глотками отпивая из стакана с содовой, — я до сих пор в шоке. Леонсия тоже. С нами она поехать не захотела…

— Вы читали экспертное заключение? — перебил Розенфельд.

— Гм… да. Мне кажется, все это чушь. То есть я рад, что на судью ваши выводы произвели впечатление, но… Не знаю. Особенно про Бога, который наблюдает за своими земными творениями, и из-за этого история становится непредсказуемой и противоречивой. А еще о том, что наблюдатель не обязательно должен быть человеком. Фотоаппарат, видеокамера, что угодно. Нечто, обладающее памятью. И что, наблюдая за кем бы то ни было, наблюдатель влияет… И человек совершает поступки, которые не совершил бы при иных обстоятельствах…

Знаете, что меня еще поразило? — Гриффит отставил стакан с содовой и принялся наконец за пиво. — Ваши замечания о том, как ведет себя человек на необитаемом острове или в любой другой ситуации, когда он остается один, вне наблюдения. И как меняются поступки людей в социуме… Я, конечно, читал «Робинзона Крузо». Получается, эта книга — учебник состояния одиночной частицы… то есть человека…

— Вы сказали, — в очередной раз перебил детектива Розенфельд, — что это чушь.

— Конечно! Я знаю психологию, знаю социологию поведения, изучал, какие внутренние и внешние причины побуждают человека совершать асоциальные действия. Черт возьми, у меня первая степень по психологии! Я немало часов провел, наблюдая за разными типами, и мне никогда не приходило в голову, что любой из них может повести себя неадекватно — и вели, да! — только из-за того, что я на него пялюсь из-за угла!

— Социум, — мягко сказал Розенфельд, — возник не тогда, когда появились первые ограничения, но гораздо раньше — когда человек осознал, что он не один на свете, и начал наблюдать за себе подобными. По сути, социум стал формироваться, когда человек еще и человеком не был.

— И животные…

— Безусловно!

— Но человек, животные, птицы… Это не протоны с электронами! Я ничего не понимаю в квантовых законах, на которые вы ссылаетесь, но человек — не протон, верно?

— Квантовые законы, — назидательно проговорил Розенфельд, — самые фундаментальные законы физики. Ну… из нам известных. То есть не нам, я не нас с вами имею в виду. Физикам. И законы эти не меняются от того, что вместо одной частицы мы наблюдаем десять. Или десять миллиардов. Или сто триллионов. Эти законы лишь проявляют себя иначе. Мы называем это психологией. Почему в психологии до сих пор нет своих фундаментальных аксиом и теорий? Да потому, что никто не связал психологию с ее корнями — физикой квантовых наблюдений. Наблюдая за объектом — будь это протон, кусок железа, таракан, лев, человек или весь социум, — наблюдатель с этим объектом взаимодействует. Следовательно, они влияют друг на друга. И возникает неопределенность, непредсказуемость, которую мы называем свободой воли. Свобода воли есть и у электрона, за которым наблюдает физик. Это давно известно: состояние частицы описывается уравнениями Шредингера, а они имеют множество решений. Какое выберет электрон? Да любое! Назовите это свободой воли, если хотите.

— Это слишком сложно для меня, — пожаловался Гриффит. Он допил пиво и посмотрел на дно кружки, будто на дно чашки с кофейной гущей. — С утра ничего не ел. Что тут можно заказать… У меня желудок… м-м… приходится пить содовую.

— Спросим у Бена, — подал голос Сильверберг.

— Нет, подождите! — вскричал Гриффит. — Давайте сначала закончим. Я сказал…

— Вы, — перебил Розенфельд, — сказали, что все это чушь. Однако судья, как я понимаю, эту чушь выслушал, и вот вы здесь. А прокурор вставил на место челюсть и, скорее всего, устроил головомойку инспектору Рихтеру.

Гриффит задумчиво и с недоумением поднял взгляд на Розенфельда.

— Не понимаю… — пробормотал он. — В какой-то момент мне показалось, что за мной наблюдают чьи-то глаза. Умный взгляд, понимаете? Не скажу, что впервые в жизни возникло такое ощущение. Это с каждым случается, как вы сказали. Но в тот момент Рихтер зачитывал отрывок о наблюдателях разных уровней…

— Ага, — удовлетворенно заметил Розенфельд.

— И у меня возникло ощущение, будто кто-то стоит у меня за спиной… Я посмотрел на Леонсию, у нее было такое выражение лица… Знаете, будто она слышит голос Бога. Не шучу! Я потом спросил, и она сказала, что… Извините, не буду повторять, Леонсия просила, чтобы это осталось между нами.

— Я понимаю, — кивнул Розенфельд. — Ощущение, будто что-то хочешь сделать, а ноги сами идут не в ту сторону.

Гриффит задумчиво посмотрел на Розенфельда. Хотел что-то сказать, но предпочел оставить мысль при себе.

Сильверберг знаком подозвал Бена и что-то тихо ему сказал, кивнув в сторону Гриффита. Официант посмотрел на Гриффита с сожалением и минуту спустя вернулся с овощным салатом, который сочетался с пивом не лучше, чем зеленый галстук с желтой рубашкой.

— Спасибо, — улыбнулся Гриффит. — Именно то. Я думал, в этом заведении не принято…

— У нас есть все, — сообщил Бен и удалился с видом человека, обманутого в своих ожиданиях.

— Сомнение, — произнес Розенфельд. — Наше судопроизводство на самом деле основано не на букве закона и даже не на поиске справедливости, а на сомнении.

Гриффит набрал на вилку салат и с сомнением на него посмотрел. Подумав, отправил вилку в рот, прожевал, и лицо его прояснилось: вкусно.

— Сомнение? — с сомнением произнес Сильверберг. — Я всегда думал…

— Послушай, — перебил Розенфельд. — В законе прямо сказано, что сомнение трактуется в пользу подсудимого. Адвокаты пользуются этим на всю катушку.

— Да, но есть случаи, когда сомнения отсутствуют!

— Нет таких случаев, — отрезал Розенфельд. — Иначе не пришлось бы отказываться от смертной казни. Если у судьи нет никаких сомнений при вынесении приговора — это плохой судья. Другое дело, что свои сомнения — а они есть всегда — мы очень часто