Костюм Арлекина - Леонид Абрамович Юзефович

Лишь поздно вечером Сыч добрался до Воскресенской церкви на Волковом кладбище, где когда-то служил истопником. Храм уже был закрыт, но рядом в маленьком домике, где проживал старый приятель, дьячок Савосин, торговавший при церкви свечами, лампадами и лампадным маслом, светилось окошко. Сыч постучал, был узнан, впущен и удостоен беседой.

Потолковали о жизни вообще, о том, в частности, на какой срок выдают полицейскому от казны сапоги и мундир.

— А сукно-то! — хвалился Сыч. — Прочное, хоть бильярды им обтягивай. Офицеры завидуют. Я к тебе завтра в мундире приду, пощупаешь.

— Казенно — не свое, — отвечал Савосин. — Казна, она ведь на одном уступит, так на другом возьмет. При мундире будешь, а от сапог при таком-то сроке одни голенища останутся.

— Да ты смотри, какие сапоги! — оскорбился Сыч. — Им сносу нет.

Он стал выворачивать ногу так и этак, демонстрируя каблук, подметку и рисунок вытачки.

Савосин тем временем взялся пересчитывать дневную выручку. Он сортировал монеты, медные и серебряные столбики разной толщины и высоты начали расти на столе. Тут наконец Сыч вспомнил, зачем пришел, и спросил про французский целковик.

Порывшись в ящичке, Савосин достал золотую монету с профилем Наполеона III.

— Она?

— Точно, она! — возликовал Сыч. — Давай сюда!

В ответ Савосин крепко зажал монету в кулаке, сказав:

— Залог оставь.

— Очумел? Какой тебе залог? Я же из полиции.

— Без залога не дам. Знаем мы вас.

Сыч хотел отобрать монету силой, но, покосившись на сидевшего в углу савосинского отпрыска, здоровенного детину с нахальной рожей, передумал и спросил:

— Сколько?

— Двадцать пять рублей.

— Да она того не стоит!

— Ладно, двадцать, — сжалился Савосин.

После долгих торгов сошлись на пятнадцати рублях ассигнациями, но у Сыча имелась при себе всего полтина.

— Хочешь, — в отчаянии предложил он, — я тебе часы мои оставлю? Хорошие часы.

Савосин осмотрел их и покачал головой:

— Плохие. Еще что-нибудь оставь.

— Ну, ирод! Пиджак, что ли, прикажешь сымать? Фуражку?

— Все сымай, так уж и быть. Сапоги тоже, — велел Савосин, извлекая из-под стола старые валенки и какую-то замызганную бабью кацавейку.

Ругаясь последними словами, Сыч разделся, натянул валенки, но от кацавейки отказался, взял монету и помчался в Миллионную. Он знал, что в трудных случаях Иван Дмитриевич остается на месте преступления до глубокой ночи.

К счастью, за оградой кладбища сразу попался извозчик. Сыч вспомнил о заветной полтине и заорал:

— Э-эй, ванька!

Тот не остановился, лишь слегка придержал лошадей, с опаской оглядывая выбежавшего из кладбищенских ворот странного малого в одной рубахе, но в валенках.

— В Миллионную. Даю полтинник, — в азарте пообещал Сыч, не торгуясь, хотя при желании даже по ночному времени можно было бы сторговаться за двугривенный, много — за тридцать копеек.

— А он у тебя есть, полтинник-то?

— Есть, есть. Не сомневайся.

— Покажи.

Сыч показал.

— Деньги вперед, — сказал извозчик, продолжая ехать шагом.

Левой рукой он принял протянутый ему полтинник, а правой в то же мгновение нахлест-нул своих залетных, пролетка понеслась и пропала за углом. Сыч рванулся было вдогонку, но вскоре отстал.

К ночи похолодало, ледяной ветер задувал с островов. Дымящиеся края туч затягивали луну. Сыч в одной рубахе быстро шагал по улице, с затаенной сладостью думая о том, как простынет, захворает, а Иван Дмитриевич придет к нему домой, присядет на постель и скажет: «Ты, Сыч, себя не пощадил, своего здоровья, поэтому я тебе Пупыря прощаю. Я тебя доверенным агентом сделаю вместо Константинова…»

В воздухе стоял запах близкого снега.