Смерть Канарейки - Стивен Ван Дайн

Маркхэм взглянул на листок бумаги с отпечатанным на машинке текстом.

– Родители иммигранты, приехали сюда на палубе. Настоящая фамилия Маникевич или что-то в этом роде. Родился в Ист-Сайде; меховое дело изучил в лавочке своего отца на Гестер-стрит, работал на фирму «Сен фреско», стал мастером, сколотил деньги, сам открыл торговую фирму и упорно трудился, пока не нажил своего теперешнего состояния. Кончил среднюю школу и вечерний коммерческий колледж. Женился в 1900-м году. Через год развелся. Ведет веселую жизнь – принимает участие в вечерних клубах и их судьбе, но не пьет. Вкладывал деньги в музыкальные комедии, всегда имеет под рукой красотку со сцены. Предпочитает блондинок.

– Ничего утешительного, – вздохнул Ванс. – В городе полным-полно таких Мэнниксов… Что у вас припасено в отношении нашего медика?

– Боюсь, что в городе также имеется достаточное количество докторов Линдквистов. Он воспитывался на Среднем Западе, в какой-то смешанной франко-мадьярской семье, получил свое звание после окончания института в Огайо, практиковал в Чикаго – было там какое-то темное дело, но тут ничего не доказано, переехал в Олбани, увлекался тогда этим безумием с рентгеновскими лучами; изобрел какую-то новую иглу для вдувания воздуха в грудь, нажил на этом небольшое состояние, на два года уехал в Вену…

– А, увлечение Фрейдом!

– …вернулся в Нью-Йорк и открыл частную лечебницу. Назвал немыслимые цены и этим сразу завоевал известность. Несколько лет назад обвинялся в нарушении врачебной этики, но дело было прекращено. Не женат.

– И не будет, – добавил Ванс. – Такие джентльмены никогда не женятся… Интересное наблюдение, кстати, весьма интересное. Меня подмывает развить у себя психоневроз и полечиться у Амбруаза. Мне так хочется узнать его поближе. И где – о, где, – был этот выдающийся целитель в момент отбытия из мира сего нашей заблудшей сестры? Ах, кто может сказать, Маркхэм, это, – кто знает, кто знает?

– Во всяком случае, не думаю, чтобы он кого-нибудь убивал.

– Какие лирические предположения, – сказал Ванс. – Но давайте-ка двигаться дальше. Что представляет из себя Кливер? Тот факт, что его фамильярно зовут Стариной Чарли, послужит исходным пунктом. Невозможно вообразить себе, чтобы Бетховена звали Коротышкой, а к Бисмарку обратились, как к Молодчаге.

– Большую часть своей жизни Кливер был политиканом – служил Таммани-Холлу и двадцать пять лет был районным боссом, содержал в Бруклине некоторое время что-то вроде Клуба демократов, два раза был олдерменом. Затем назначается на должность комиссионера по налогам; оставил политику и приобрел небольшую конюшню беговых лошадей. Прежде поддерживал незаконный игорный союз в Саратоге, теперь заправляет тотализатором в Джерси-Сити. Его можно назвать профессиональным славным малым. Любит ликер.

– Женат был?

– В этом не замечен ни разу. Но заметьте: Кливер – вне подозрений. Прошлой ночью в половине двенадцатого в Бунтоне его оштрафовали за превышение скорости.

– Это и есть то самое неоспоримое алиби, о котором вы говорили?

– По моим примитивным понятиям, это оно и есть. – Маркхэма задел вопрос Ванса. – Повестка в суд была вручена ему в половине двенадцатого – она помечена этим часом. А Бунтон находится в пяти десяти милях отсюда – это добрых два часа на автомобиле. Таким образом, Кливер, бесспорно, выехал из Нью-Йорка около половины десятого, и даже если бы он немедленно отправился обратно, то все равно приехал бы некоторое время спустя после того, как девушка была убита. Я, следуя своим рутинным методам, проверил повестку и даже разговаривал по телефону с полицейским, который ее выдал. Это все чистая правда. Я аннулировал повестку.

– Этот бунтонский страж законности узнал Кливера в лицо?

– Нет, здесь он его не видел, но подробно описал его мне по телефону. И, конечно, он записал номер машины.

Ванс взглянул на Маркхэма с неподдельной скорбью.

– Мой дорогой Маркхэм, неужели вы не понимаете, что доказали мне только то, что Немезида уличного движения вручила повестку в суд гладко выбритому мужчине средних лет, который ехал в машине Кливера под Бунтоном около половины двенадцатого в ночь убийства?… О, господи! Разве это не точь в точь то алиби, которое устроил бы себе старина Чарли, если бы намеревался отнять жизнь у леди около полуночи?

– Ну и ну! – засмеялся Маркхэм. – Вы все-таки немножко перехватили. Вы приписываете ему невероятную ловкость.

– Совершенно верно, – согласился Ванс. – Знаете, я еще и не то могу приписать человеку, который замышляет убийство, ставит при этом на карту свою жизнь. Меня просто поражает наивное мнение, что у убийцы не хватит ума, чтобы заранее позаботиться о своей безопасности. Это прямо трогательно.

Маркхэм фыркнул.

– Ну, хорошо, можете смело поверить, что Кливер сам получил повестку.

– Пускай вы правы, – согласился Ванс. – Я просто допустил возможность обмана. Единственное, на чем я действительно настаиваю, это то, что мисс Оделл была убита человеком тонкого и незаурядного ума.

– А я, в свою очередь, – с раздражением заявил Маркхэм, – что единственными людьми, которые подходят под это определение и которые были достаточно близки с ней, чтобы иметь свои причины для убийства, являются: Мэнникс, Кливер, Линдквист и Спотсвуд. И далее, я утверждаю, что ни одного из них мы не можем подозревать.

– Боюсь, что я не согласен с вами, – безмятежно сказал Ванс. – Мы можем подозревать всех четверых – а виновен один из них.

– Ну и ну! Так все уже ясно! А теперь, если вы всего лишь укажите мне, кто именно виновен, я немедленно арестую его и вернусь к своим делам.

– Вы всегда так торопитесь, – жалобно сказал Ванс. – Зачем нестись и скакать? Мудрость мировой философии против этого.

Маркхэм поднялся с нетерпеливым жестом.

– К черту! Надеюсь попасть домой, пока вы не принялись за детские сказки, – проворчал он, – да еще на ночь.

Ванс все-таки рассказал детскую сказку на ночь, но рассказал он ее мне, в своей библиотеке, и суть ее была такова:

– Хэс душой и телом был предан мысли о виновности Скила, а Маркхэм задыхается в законной рутине, как задыхалась Каранейка в руках убийцы. Ну что ж, Ван, мне остается не обращать внимания на них обоих и стать мудрым пеликаном своей пустыни, одиноким вороном на крыше. Нет, действительно, я питаю отвращение к еще нерешенным задачам.