Искатель, 2002 №1 - Сергей Кузнецов-Чернов

— Сколько можно! — воскликнул он. — Трое суток одним физиологическим раствором кормят. Так и подохнуть недолго.

Цвет лица у покойника был розовым. Глаза злобно блестели.

— Ты чего же? — обернулась к Лукерье племянница, готовая ее растерзать. Ее больше всего возмутило даже не воскрешение дяди, а подлость медсестры, которая нарочно ввела ее в заблуждение, может, даже в сговоре с дядечкой.

Дядечка тем временем спустил с кровати костлявые голубые ноги и приказал Лукерье:

— Иди сюда, помоги до сортира добраться. Не на горшок же садиться.

Лукерья, как в тумане, подошла к покойнику. Она же у него отсутствие пульса проверила, зрачок посмотрела, профессиональных сомнений не оставалось. А он вместо этого в сортир собрался. И в самом деле, как теперь в глаза родственникам смотреть? Ведь они надеялись, что жилплощадь освободилась, лекарства не надо покупать, запахи выветрятся; поверили медсестре, а она их так подвела.

Виновато рассуждая, она вела покойника к уборной, а тот навалился на нее, обнял костлявой рукой за шею и вдруг прошептал на ухо:

— А ты еще баба хоть куда, мягкая.

— Чего? — Лукерья решила, что ослышалась.

— А чего слышала, — ответил Матвей Тимофеевич и подмигнул ей странным потусторонним глазом.

И тут она чуть не вскрикнула — испугалась, что сочтут психованной, и потому еле сдержалась, но мертвец больно ущипнул ее за бок.

Когда пришла домой, обнаружила там синяк.

Но это — когда пришла домой, а до этого были крики, упреки и отказ семьи оплатить ее медицинские услуги.

2

Лукерья забыла бы об этой истории, но через шесть или семь дней она дежурила в больнице ночью, когда принялся помирать один молодой человек, который упал с водокачки от несчастной любви. Всем в городе Великий Гусляр была известна его прискорбная история. Был этот Василий юношей не очень от мира сего. Много читал, умел умножать тридцатизначные числа, любил маму, школу окончил в пятнадцать лет, университет — экстерном, на девочек не смотрел, а влюбился возвышенно и робко в некую беженку из Средней Азии, по имени Пальмира, черноволосую, наглую, по виду цыганку, которая отличалась необузданным и непостоянным нравом, особенно в отношениях с мужчинами. Эта Пальмира соблазнила Василия в пригородном лесу, встретив его за решением теоремы Ферма, когда сама собирала пустые бутылки.

Ах, как он полюбил ее!

А она смеялась и отдавалась сержанту милиции Никодимову на глазах у Василия, потому что ей нравилось дразнить беззащитного юношу.

Он худел, он бледнел, он забросил теоретическую геометрию, родная мать его не узнавала и долго не пускала в квартиру.

И когда он застал Пальмиру в объятиях дальнобойщика, то пытался наброситься на нее, но Пальмира поколотила его, а дальнобойщик с трудом вырвал Василия из ее бешеных объятий и спас ему жизнь.

— А зря, простите, спасли! — сказал ему Василий.

С трудом волоча ноги, поднялся он на водокачку и бросился вниз. Так смертельно был ранен талантливый молодой ученый, может быть, надежда отечественной науки.

Его отвезли в больницу, где он умирал, изредка приходя в сознание и производя математические исчисления, а в промежутках шептал имя «Пальмира» окровавленными распухшими губами.

Лукерья находилась на дежурстве, когда Василий скончался.

Она услышала, как звякнул звоночек вызова из шестой палаты.

Она отложила роман Лонцовой о богатой и смелой женщине и пошла в палату. По полутемному коридору не спеша шагал неизвестный мужчина, так и не надевший халата.

— Вы к кому? — спросила Лукерья, но мужчина не ответил и как раз перед ней свернул в палату № 6.

Лукерья рассердилась и кинулась вперед, чтобы схватить мужчину за рукав, но ее пальцы прошли сквозь материю.

Мужчина был нереальным.

Лукерья чертыхнулась, потому что не выносила никакой мистики и привидений, и решила, что перетрудилась.

Она прошла в палату и увидела, что Василий только что отдал Богу душу.

Ей достаточно было взгляда, чтобы это понять. Но мужчина-призрак обогнал ее и на секунду как бы слился с телом несчастного юноши.

Лукерья вытерла глаза, которые вдруг стали слезиться, и подошла к койке.

Василий был мертв. Безнадежно.

Она взяла его за руку — пульса нет.

Она тронула веко…

И тут Василий потянулся, поморщился от боли и сказал ясным голосом:

— Ох и надоело мне здесь лежать!

Лукерья отпустила его руку. Пульс крепчал.

— Ты что людей пугаешь? — спросила она.

— Так надо, — сказал на это молодой человек. И голос его был железным.

— Ты не вставай, — сказала Лукерья, — ты весь переломан. Забыл, что ли?

— Помню! — отрезал юноша. — Проведи меня в ординаторскую. Там ведь компьютер стоит, надо кое-что проверить.

И настолько Лукерья была растеряна от этого превращения, что собственноручно проводила Василия в ординаторскую.

3

А третий случай был совсем странный.

Байсурадзе был так стар, что английская королева Елизавета ко дню рождения присылала ему телеграммы.

Потому что в Лондоне полагали, что ему уже более ста десяти лет, хотя на самом деле ему еще не исполнилось и ста восьми. В доме престарелых им гордились, показывали филантропическим делегациям, получали под него кредиты на развитие геронтологии в Гусляре, но затем средства исчезали, хотя об этом — особый разговор.

Когда Байсурадзе, Тимур Георгиевич, из рода владетельных князей Колхиды, впервые в жизни занемог, ухаживать за ним позвали Лукерью. Болезнь князя приключилась от сильного ветра. Во время приема южнокорейской делегации неожиданный порыв вырвал легкого старичка из кресла-каталки и вознес к вершине одинокой сосны. Оттуда его доставали с помощью пожарной команды, и старик простудился, пока висел на ветке, вцепившись в нее ногтями и развеваясь, как вымпел в шторм.

Обязанности Лукерьи заключались не только в том, чтобы делать ему вливания глюкозы и кормить через пипетку, но и служить потенциальным якорем. Она, как женщина массивная и весомая, обязана была цепляться при ветре или сквозняке за ноги старику и держать его, чтобы он снова не улетел.

Лукерья шла в дом престарелых с утра, ее там ждали, и хоть не платили, но порой снимали кино или телепередачи. Разок ей позвонил принц Вильям, из Лондона, передал привет от бабушки и просил не терять бдительности. Так что Лукерья сознательно шла на материальные потери, зато получала долю славы.

В четверг она шла в Дом, как обычно, к завтраку, в восемь-двадцать.

И тут ее окликнули.

Догонял Матвей Тимофеевич.

Он сильно изменился, окреп, распрямился в плечах, а в глазах появился блеск. И шагал уверенно.

Зря надеялись родственники. Такой, как поняла Лукерья, еще всех их похоронит.

— Привет, Лушка, — сказал он. — Сходим в кино?

— Да вы чего, — ахнула