Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

Ардашев замедлил шаг. Он взглянул на бледное лицо спутницы, заметил, как она устала, и вновь ощутил укол совести.

— Вероника, — с ноткой искреннего раскаяния произнёс он, — я всё ещё чувствую вину за сегодняшнее происшествие. Если бы не мой визит в полицию, вы бы не оказались в том злополучном сквере. Позвольте мне хоть как-то загладить неприятный инцидент. Вам просто необходимо прийти в себя. Не откажите мне в любезности, составьте компанию за ужином. Мне кажется, это неплохое место.

Она подняла на него глаза и слабо улыбнулась:

— Я с радостью, Клим.

Ресторан встретил их уютом, приглушённым светом газовых рожков и тихим звоном хрусталя. Метрдотель, предупредительно отодвинув стул для дамы, вручил им меню в кожаном переплёте.

Ардашев, недолго изучая карту, сделал заказ уверенно, как человек, знающий толк в гастрономии. Он выбрал дюжину устриц «Марен» на льду, знаменитого местного «морского волка» (Loup de mer), запечённого с фенхелем, и бутылку шабли урожая 1893 года. Это лёгкое вино с кислинкой как нельзя лучше подходило к нежной рыбе, чтобы смыть горечь пережитого страха.

Постепенно краска вернулась на щёки Вероники, и напряжение отступило.

— Знаете, — вдруг сказала она, — я ведь не кисейная барышня. Я окончила историко-филологический факультет Бестужевских курсов в Петербурге. Имею полное право преподавать историю и русскую словесность в женских гимназиях. Но папенька… Он считает, что моё место — дома, за вышиванием. А мне хочется жизни, действий. — Она внимательно посмотрела на спутника и спросила: — А вы? Инспектор назвал вас журналистом. Но вы говорили, что служите переводчиком восточных языков в Министерстве иностранных дел. Разве не так?

Клим улыбнулся по-доброму, точно вспомнив что-то приятное.

— Мы познакомились с Бертраном в прошлом году в Париже. Тогда, в силу обстоятельств, я представился прессе журналистом, чтобы не раскрывать свою службу в Министерстве иностранных дел. Бертран запомнил это. Да, впрочем, какая ему разница? Пусть считает меня хоть репортёром, хоть безумным аэронавтом.

— Вы совсем не похожи на наших петербуржцев. В вас есть что-то южное.

— Я не петербуржец, — улыбнулся Клим. — Я родом из Ставрополя, что на Северном Кавказе.

— Что это за город? Я о нём почти ничего не знаю.

Глаза Клима потеплели, взгляд устремился куда-то вдаль, сквозь окна ресторана.

— О, это край степей, — заговорил он с неожиданным упоением. — Вы не представляете, как туда приходит весна. Не так, как в Петербурге — с гнилой сыростью и серым небом. Там она врывается буйством красок. Все улицы покрываются бело-розовой пеной цветущих абрикосов, яблонь и слив. Этот аромат стоит над городом до самого мая, смешиваясь с запахом степных трав. Там дышится так легко, как нигде на свете. Признаться, я бы никогда не променял родной город ни на Петербург, ни на Париж, ни на Ниццу.

Вероника слушала его, затаив дыхание, подперев щеку рукой.

— А чем же знаменито это место? — спросила она с живым интересом. — Там есть древние храмы, дворцы?

Ардашев пожал плечами и едва заметно улыбнулся:

— Особенным — ничем. Это не Рим и не Москва. Город возник как простая пограничная крепость, военный форпост на южных рубежах империи. Казачьи станицы, дозорные вышки, пыль дорог… Но через эту скромную крепость проезжал весь цвет нашего уходящего века. Ставрополь — врата Кавказа. Здесь, по пути на воды или в действующую армию, останавливались все те, кто составляет теперь славу России: Александр Грибоедов, Пушкин, Михаил Лермонтов, граф Толстой. Все они бывали там, дышали тем же степным воздухом, смотрели на те же звёзды. Кто-то ехал за вдохновением, кто-то в ссылку, а кто-то — искать смерти.

— Невероятно, — с изумлением прошептала она. — Выходит, это не просто крепость, а литературный перекрёсток истории. Место, где рождались «Герой нашего времени» и «Кавказский пленник».

— Именно так. Земля, пропитанная поэзией и порохом.

К столику бесшумно подошёл официант. Ловким движением он убрал тарелки и поставил перед Вероникой изящную серебряную креманку, а перед Климом — высокий узкий бокал на толстой ножке.

— Лимонный сорбет с шампанским для мадемуазель, — торжественно объявил он. — И мазагран для месье.

Ледяная цитрусовая свежесть и крепкий холодный кофе с коньяком приятно бодрили после пережитых волнений. Некоторое время они просто сидели молча, наслаждаясь обществом друг друга. Наконец Ардашев расплатился, оставил щедрые чаевые и галантно подал спутнице руку, помогая выйти из-за стола.

Они возвращались в отель неспешным шагом. Южный вечер уже опустился на Ниццу, и вдоль набережной зажглись огни. Они отражались тёплым светом в окнах кафе и витринах дорогих магазинов.

В холле «Сюисс» их уже с нетерпением ожидал профессор Ленц. Он нервно расхаживал взад-вперёд, то и дело доставая из жилетного кармана часы.

— Ну наконец-то! — бросился он к ним. — Я уж думал, вас похитили!

— Почти так и было, папа, — Вероника обняла отца. — Если бы не Клим Пантелеевич… Он спас меня от грабителя. Он настоящий герой.

Она в двух словах, опуская страшные подробности, поведала о происшествии. Ленц побледнел, схватился за сердце, а потом, едва сдерживая слёзы, стиснул руку Ардашева и крепко пожал её обеими ладонями.

— Голубчик! Вы… я даже не знаю, как вас благодарить! Вы ангел-хранитель нашей семьи! Прошу вас, не откажите старику, пойдёмте на террасу! Нам нужно это отметить, выпить, успокоиться.

— Но это ещё не всё! Папа, ты знаешь, в полицейском участке выяснилось, что Клим Пантелеевич награждён орденом Почётного легиона! В прошлом году он спас от смерти премьер-министра Франции.

У профессора поползли вверх брови, пенсне едва не свалилось с носа.

— Дюпюи? На первой автогонке в Париже?

Клим молча кивнул, чувствуя себя неловко от такого внимания.

— Так это вы? — воскликнул Альберт Карлович, всплеснув руками. — Я ведь читал о вас в «Новом времени»! Там, кажется, называли фамилию, но я тогда не запомнил. Поразительно! Какой же у вас чин, голубчик? Неужто коллежский советник? Или, может, уже статского дали за такие заслуги?

— Титулярный, — опустив глаза, вымолвил Клим.

— Ну, это пока! — с уверенностью заявил профессор. — С такой головой и отвагой вы и надворного, глядишь, лет через пять-семь получите.

— Благодарю.

— Что ж, тогда на террасу!

На столике вновь появились пузатые бокалы с коньяком, фрукты и вино. Профессор, всё ещё взволнованный, заказал лучшие сигары. Клим с удовольствием раскурил одну, выпуская в ночное небо густой дым далёкой Кубы.

После всех опасений и восторженных речей разговор наконец потёк в умиротворённом русле. Страхи дня отступили, растворяясь в тишине южной ночи.

— Вы