Те же и Скунс - Мария Семенова

– Двенадцать тысяч! Всего-то! – вслух изумилась незнакомка. – Таких денег не бывает!

Раскрыла кошелёк и принялась отсчитывать нужную сумму.

– Платите в кассу, – равнодушно сказала продавщица.

– Извините, – слегка смутившись, улыбнулась девушка. – Привыкла к лоткам…

Она отправилась в кассу, и Плещеев незамедлительно обернулся, чтобы как следует рассмотреть «объект эстетического наслаждения» сзади. И скоро признал, что тыл производил не меньшее впечатление, чем вид сбоку.

Девушка вернулась, отдала чек, взяла книгу, положила её в сумку (не этакую изящную фитюльку, куда влезает лишь пудреница, помада и носовой платок; в руках у неё был настоящий дамский портфель, где можно носить доклады и диссертации), и не спеша вышла из магазина. Плещеев остался в рассеянности стоять у прилавка, тупо глядя на книги.

– Вас что-то интересует? – любезно спросила продавщица.

– Да я так… – опять не вспомнив о Карамзине, ответил Плещеев. – Просто смотрю…

Увы, увы!.. Пора было выкинуть «прекрасный объект» из головы и возвращаться к повседневности. Сергей посмотрел новинки в других отделах, постоял в компьютерном закутке, облизываясь на ноутбук самой последней модели, потом не торопясь вышел на улицу. Ещё минута – и голубая «девятка» влилась в поток машин на Литейном.

Он уже пересёк Невский и проворно двигался по Владимирскому, когда перед светофором его руки вдруг сами собой включили поворотник и крутанули руль, заставив машину виртуозно перестроиться в левый ряд.

Ибо через пешеходный переход, прямо перед капотами пыхтящих автомобилей, на другую сторону Владимирского шествовала белокурая девушка в черной юбочке и итальянских лодочках, с большой деловой сумкой, содержавшей в себе третье по счету из главных сочинений великого немецкого философа Иммануила Канта.

Воистину, есть предел человеческой твёрдости и воздержанию!.. Крепость под названием «Сергей Петрович Плещеев» пала без единого выстрела.

Девушка неторопливо перешла проспект и стала удаляться по перпендикулярной Владимирскому улочке. Загорелась стрелка, и Сергей ринулся следом так, будто от этого зависела его жизнь.

В несколько секунд он обогнал свой «эстетический объект», и послушная машина замерла перед небольшим кафе с милым названием «Эльф». «Действительно, эльф… эльфа… эльфийка? Как там у Толкина эльфийских девушек называли? Фея?..»

И вот, когда до плещеевской «девятки» ей оставалось пройти ровно пять шагов, Сергей открыл дверцу, выпрыгнул наружу и направился прямо к девушке.

По части неожиданных эффектов он был признанный мастер.

– Извините, – улыбнулся он, поправляя очки. – Понимаете… я только что видел вас в книжном магазине и хотел бы спросить кое о чём.

Девушка подняла глаза, и он отметил, что она совсем не испугалась его.

– Вы меня не заметили, хотя я рядом с вами стоял, – Сергей Петрович дружески улыбнулся. – Хотите, докажу? Вы купили «Критику способности суждений» за двенадцать тысяч рублей. И порывались заплатить продавщице, потому что привыкли к лоткам!

– Верно, – помедлив, согласилась девушка, и Плещеев понял, что начало положено.

– И вот я надумал выяснить у умного человека…

Вы позволите?

– С-слушаю вас… – все еще немного настороженно ответила «философиня».

– Видите ли… я хотел спросить, что вы думаете об антиномиях Канта? Моему поколению с пеленок внушали… ну, помните, три источника марксизма, немецкая классическая философия… Гегель, Кант… А теперь я где-то вычитал, что на самом деле в системе Канта все иначе!

Девушка наконец улыбнулась:

– Так с ходу этого не объяснишь…

– Зачем же с ходу? – не растерялся Плещеев, – Давайте зайдём в кафе, вот оно, кстати, тут рядом… и за чашечкой кофе вы всё мне расскажете. Я вас приглашаю как консультанта по философии Канта… Господи, уже и стихами заговорил…

– Ну, раз так… – девушка тоже засмеялась. – Честно говоря, я вовсе не возражаю. Я очень люблю это кафе.

«Эльф» действительно оказался очень милым – небольшое, уютное, тихое заведение. Сюда не ходили ни молодцы в малиновых пиджаках, ни валютные путаны, ни юная поросль в косухах и банданах… разве что время от времени нарушали общее благолепие косматые художники с Пушкинской, 10. Но сейчас не было и их, только чинно сидели за угловым столиком мама, папа и сынок-дошколёнок, с аппетитом уписывавший за обе щеки пирожное.

– Что желает дама? – спросил Плещеев. – Кстати, я забыл представиться. Сергей.

– Даша, – просто ответила девушка.

Они разместились за столиком у окна. Даша маленькими глотками прихлёбывала кофе, время от времени откусывая крохотные кусочки от пирожного.

– Вы обещали мне про Иммануила Канта… – прервав любование, напомнил Плещеев.

– Он был человек очень нетривиальный, – начала рассказывать Даша. Чувствовалось, что предмет свой она любила и знала. – Никуда не уезжал из Кенигсберга и преподавал в университете географию, причем рассказывал о городах и странах так красочно, как будто видел их своими глазами. Жил один в маленьком домике…

Скоро Даша перешла к тонкостям философской системы, и в какой-то момент Плещеев перестал следить за её рассуждениями, поскольку не понимал, чем «трансцендентное» отличается от «трансцендентального», и быстро запутался. Она же плавала во всей этой зауми, как рыба в воде. Золотая рыбка, легко и непринуждённо ткущая вязь изысканных слов…

– К примеру, мы проводим эксперимент, но сами условия влияют на вещь, которую мы изучаем. То есть мы получаем некоторый результат, но в познании самой вещи не продвигаемся. Даже так: вы смотрите на предмет, и он меняется от того, что вы на него смотрите. Поэтому вы никогда не можете увидеть его таким, каким он бывает, когда вас нет.

– То есть я смотрю на вас, и от этого вы изменяетесь? – спросил Плещеев.

– Конечно, – засмеялась Даша. – Ну, разумеется, если бы на меня сейчас смотрела бабушка или папа, я была бы другой. Да и вы, наверное, выглядели бы не так, если бы на вас смотрела жена…

Сергей Петрович едва не вздрогнул. Жена!.. Он повернул руку, и на пальце блеснуло обручальное кольцо.

– Вы очень проницательны, Дашенька. Наверное, учитесь в Университете на философском? Заканчиваете?

– Писать диссертацию, – улыбнулась Даша.

– Вот это да!.. А на вас глядя, не скажешь… студентка… И всё-таки – откуда такое рвение к научной стезе?

Она пожала тонкими плечами:

– Гены, наверное… Мой дедушка был академиком. Слышали, может быть, – Дмитрий Васильевич Новиков? Папа тоже ученый, физик-теоретик, правда, до таких званий и не дошел… Тяжёлая, в общем, наследственность…

– Тогда с вами все понятно, – ответил Сергей Петрович и огорчённо подумал, что тут ему вряд ли что светит. Без пяти минут кандидат философских наук, дедушка – академик… Они вышли на улицу.