1794 - Никлас Натт-о-Даг

Закончился еще один день. Какой именно — определить затруднительно. Но закончился — наступила ночь. Со вторника на среду, а может, и со среды на четверг.

Кардель задержался на подвесном мостике у Польхемского шлюза. Уровень упал, но вода по-прежнему шипит и плюется пеной на каменное русло канала, посягнувшего на ее свободу.

Поднялся на холм и свернул в первый же переулок.

Погост Марии пуст и тих, если не считать храпа начисто лишенных суеверий бродяг. Их отвагу, впрочем, оправдывает отсутствие своего угла и крыши над головой; где можно лучше выспаться, чем на кладбище, вдали от городской суеты, в тишине, которую при желании можно назвать торжественной? Свернулись в самых причудливых позах у самой базилики; там, в тени массивных каменных стен, наверняка прохладней. И действительно, несмотря на белую ночь, под разросшимися липами, кленами и в первую очередь в огромной тени, отбрасываемой самой церковью, царит таинственный сумрак.

Кардель в свете не нуждается; он нашел бы дорогу и с завязанными глазами.

Две могилы совсем рядом, одна подле другой. Могильщик Швальбе был настолько любезен, что согласился передвинуть труп, которой ему и Сесилу Винге довелось в свое время окрестить. Он извлек его из могилы: совсем небольшой сверток, не больше заснувшего младенца в грязных пеленках. Так что теперь они ждут Страшного суда бок о бок — Сесил Винге и осведомитель Ройтерхольма Даниель Девалль, каждый под плитой со своим именем.

Внезапные приступы тоски, всегда сопровождающиеся леденящими болями в отсутствующей руке, — разумеется, плод его фантазий, непостижимая прихоть сознания, неподвластная никакому лекарю. Но странно вот что: здесь, в этом тихом уголке, такого с ним не было ни разу. Как будто сам могильный воздух настолько насыщен гордой памятью, что каждый вдох приносит облегчение.

Кардель лег на спину и вслушался в шелест сухой, тоскующей по ночной росс травы. Все, что ему нужно, — несколько минут отдыха. Но сон не спрашивает, уместен его приход или нет; сон приходит непрошенным.

Идут часы. Город вокруг начинает просыпаться. Пробуют голос петухи. Слышится скрип рычагов водоразборных колонок — там наверняка уже выстроилась очередь служанок с коромыслами. На Железной площади, переехавшей на Сёдермальм из Города между мостами, с грохотом разгружают стальные чушки. Странным, гротескным эхом доносятся истошные выкрики купцов на Русском подворье. А вот, волоча ноги, явился и звонарь. Несколько раз кивнул Карделю, дождался ответного кивка. Помедлил, кряхтя поднялся на башню и, скорее всего даже не осмотревшись, схватился за привязанную к языку веревку.

Удар колокола возвещает утро. Тут же откликаются колокола Святой Катарины, а вслед за ними дружно включаются в перезвон все три церкви Стадсхольмена, Города между мостами.

Кардель встает, отряхивает прилипшие былинки. Пора домой.

Он медленно поднимается по лестнице, но его останавливает окрик:

— У господина пальта гости.

Мать многодетной семьи, теснящейся в такой же, как и у него, разве что чуть побольше, каморке напротив. Наверное, Винге. Забыл сказать что-то важное.

Соседка вышла на площадку и прикрыла за собой дверь, чтобы не мешал детский крик.

— Я разрешила ей зайти. Она вас ждать собралась, а здесь-то, в такой вонище… Вообще-то, кто знает, может, она… все бывает. Что да, то да…

Кардель пожал плечами.

— Если воровка, и хрен с ней. У меня-то… у меня воровать нечего. Скорее вор сам что-то забудет, чем найдет, что украсть.

И вот что удивительно: почему-то Кардель посчитал уместным постучать. В свою собственную дверь! Постучал и, не дожидаясь ответа, переступил порог.