Загнанная в угол - Марина Серова

Проехав по Воскресенской метров двести, Тимофеевский свернул в переулок, названия которого я не разглядела из-за сгустившихся сумерек, потом наша колонна проследовала на улицу Танкистов и, пройдя ее до конца, вышла на Тургенева.

Могло бы показаться, что Тимофеевский догадывается о том, что за ним следят, и нарочно петляет, но, со слов Шурочки, я знала, что это всегда входит в планы администратора-конспиратора.

Наконец я заметила освещенную вывеску пункта обмена валюты и подумала, что именно здесь мы и остановимся. Но нет, Тимофеевский промчался мимо. По-моему, это было уже чересчур.

К тому времени, когда он соизволил притормозить возле обменки «Неон», мы исколесили чуть ли не половину города.

Я засняла красочную вывеску «Неона», заходящего туда Шурочку, стоявшую метрах в двадцати «Волгу» и затем, снова замаскировав камеру в сумке, смело направилась вслед за Лугановым. Мне теперь было наплевать, заметит меня Веня или нет.

Кроме Луганова, в тесном полуподвальном помещении находились еще трое: пожилой мужчина, обменивающий доллары на рубли, который стоял перед Шурочкой, кассир и охранник в милицейской форме.

Я пристроилась за спиной Луганова, поставив сумку с включенной камерой на карнизик перед стеклом и, когда он поменял деньги, развернулась на сто восемьдесят и вышла вон.

Теперь мне предстояло, пожалуй, самое трудное: обогнать машину Шурочки и первой прибыть к почтовому ящику Тимофеевского. Я до предела втопила педаль газа и, если так можно выразиться про «четыреста двенадцатый» «Москвич», пулей рванула на Рахова. По плану Шурочка должен бросить деньги в ящик и удалиться, я же должна была заснять этот момент с верхней площадки. Шурочка обещал, что постарается получше продемонстрировать деньги перед камерой.

Самое трудное мне удалось. Я прибыла на место первой. Дальше тоже все прошло отлично. Шура помахал зеленой пачкой в воздухе, мне даже показалось, что я слышала шелест долларов, и брезгливо опустил их в узкую щель почтового ящика Тимофеевского. Минут через тридцать, когда Шурин след давно простыл, появился и сам конспиратор. Только на этот раз его привез шофер. «И когда Веня все успевает?» — подивилась я, глянув из окна подъезда.

Кадры с Тимофеевским вышли несколько хуже предыдущих. Мне удалось снять его только со спины. Сопя и отдуваясь, он поковырялся в замке ящика, затем закрыл его и стал подниматься пешком. Я же, стараясь ступать как можно бесшумнее, пошла на четвертый этаж. Оттуда мне было слышно его тяжелое дыхание и позвякивание ключей. Заместитель главы администрации, ничего не подозревая, отправился на покой в свою одинокую, но роскошную квартиру. А был ли он одинок, имея сейчас в кармане три тысячи долларов? И так каждый понедельник!

Вернувшись «домой», я обнаружила Юльку сидящей у телевизора. Она внимала последним новостям нашей губернии.

— Ой, Татьяна, — взволнованно воскликнула она. — Представляешь, сейчас передавали, что у нас в пригороде повесилась одна женщина. Она оставила предсмертную записку, что ей нечем кормить своих детей. Какой кошмар! До чего дошла страна! Это же ужас какой-то!

— Согласна, — лаконично ответила я и машинально погладила рукой глянцевую кожу сумочки, в которой находилась видеокамера.

Около одиннадцати вечера, как и было условлено заранее, позвонил Луганов. Мы договорились встретится с ним через пятнадцать минут в Юлькином дворе. До этого времени я уже успела просмотреть новые киноленты и осталась ими весьма довольна.

Когда я села рядом с Шурочкой, он немедленно разразился гневными тирадами:

— Нет, ты мне ответь, какого черта ты подставила меня перед Эдиком?

— Ты имеешь в виду рыжего? — спросила я.

— Не рыжего, а Эдика! — поправил меня Шурочка. Он весь кипел от злости.

— Да чем же я тебя подставила, Саша? Ведь все прошло довольно гладко. Материалы получились отличные.

— Ничего себе гладко! Сначала к Эдику подкатываешь ты, потом твой поганый мент…

— Не поганый мент, а Сережа, — в свою очередь поправила я Шурочку.

— А Эдик после этого думает, что я продался ментам! — не обращая внимания на мое замечание, продолжал Луганов. — А что ему еще думать? Я сижу, принимаю взятки, а за соседним столом на нас пялится подружка мента.

— С чего ты взял, что Эдик подумал, будто я связана с милицией?

— Ну он же не дурак! Сначала ты меня ищешь, Эдик молчит, а следом этот мент…

— И Эдик тебя сдал, — прервала я его.

— Ну… — замялся Шурочка, — Ну, не это главное.

— Правильно, — согласилась я. — Главное, что рыж… Эдик не успел ничего сообщить Вене.

— Да он и не собирался. Он же у него давно в опале.

— А что это означает.

— Ну, не любит его Веня больше. У него сейчас появились другие фавориты. На сборе денег не хватало трех чуваков? Вот они-то теперь и стали его избранниками.

— А ты? — не удержалась я от вопроса.

— Я сам пошел в отказ, — недовольно буркнул Шурочка и закурил. — Надоело все. Короче, когда с ним кончать будем?

— Ты кассету принес?

— Принес, — кивнул он и достал из кармана кассету, из-за которой и разгорелся весь этот сыр-бор.

Я взяла ее и взвесила на ладони. Веса в ней практически не было, но зато сколько могли стоить она и та, что лежит у Юльки дома? Сколько бы выложил за них Тимофеевский? Словно прочитав мои мысли, полушепотом заговорил Луганов:

— Слушай, а может, предложим Вене купить ее у нас? Представляешь, тогда можно будет всю жизнь не работать! У него ведь денег просто невероятное количество. Все собирается в депутаты какие-то. А для этого, сама знаешь, много надо иметь. Реклама там, и все прочее…

— Нет, Шурочка, — покачала я головой, — жить, не работая, вредно для организма. Жиром заплывем.

— Ты знаешь, подруга, если бы я был уверен, что, продав эти кассеты Вене, останусь живым, ни минуты бы не колебался. Почему одним все, а другим хрен с маслом?

— Бывает даже, что и без масла, Шурочка. С маслом-то еще ничего. Ладно, оставим политику. Сегодня сделаю дубликаты, а завтра вечером встречусь с Тимофеевским на высшем уровне.

— Но ты уверена, что он меня не заподозрит?

— Ни в коем случае. Главное, если он к тебе и пристанет с расспросами, хотя я в этом сильно сомневаюсь, просто у него времени на это не будет, ты все отрицай.

Шура пощипал мочку уха, выбросил окурок в окно, позвенел браслетом и наконец молвил:

— Ну, с богом, Таня.