Самый страшный след - Валерий Шарапов

Немного подумав, священник сказал:

— Ладно, подожди меня здесь. Сейчас в дом пойдем, там все расскажешь…

Нащупав деревянную дверь, он заглянул в сарай.

— Иван, спишь?

— Нет, отец Илларион, собаки разбудили. Что там?

— Облава была — полицаи с немцами по домам ходили. Теперь тихо, ушли все.

— Вот же крысы поганые!

— Как твоя нога?

— Ноет помаленьку. А сам я что-то ослаб. И в жар бросает.

— Ну-ка… — Старик вошел внутрь, нащупал плечо солдата и приложил ладонь к его лбу. — Да, милок, жар у тебя начинается. На-ка, укройся…

Скинув с себя зипун, накрыл им Сермягина.

— Лежи смирно, попробуй уснуть. А я приготовлю лечебный отвар и вернусь…

* * *

Опасаясь продолжения облавы, священник зажег лампу не в передней, а в небольших сенцах перед выходом на задний двор. Здесь имелось лишь одно окошко под потолком, глядевшее в густую листву золотого ранета. Слабый свет лампы с улицы заметить было невозможно.

Он усадил цыгана на дальний край скамьи, стоящей вдоль сеней под оконцем. Снял с натянутой бечевки высохшие пучки осиновых и березовых почек.

— Велика ли твоя семья, Яков?

— Жена и две дочки. Четырех и шести лет.

— Совсем малые… И куда же понесли кони твою кибитку?

— В сторону города. Табор стоял между железной дорогой и лесом.

— Это я помню. Видел я ваше поселение, — кивнул старик, разжигая примус. — Не встречал я твою семью и ничего о ней не слышал. Но ты не отчаивайся — завтра же пройду по улице и осторожно выспрошу соседей. Вдруг кто видел или что-то знает.

— А если вас немцы заметят? — прошептал цыган.

— Что ж с того? Разве новая власть повелела всем сидеть по домам? А как же работа? Как же другие надобности?

— И то верно…

На ближнем краю скамьи мерцал огонек керосиновой лампы, а рядом в большой алюминиевой кружке закипала вода. Приготовив отвар, отец Илларион встал у двери и посмотрел на Якова. Вид у того был жалкий: перепачканная одежда, босые ноги, взлохмаченные волосы. И обескураженное, потерянное лицо.

Ему было хорошо за тридцать. Чуть выше среднего роста, широкоплечий, смуглокожий. С открытым лицом и выразительными карими глазами. И еще он сильно волновался. Это было заметно по рукам, беспрестанно скользящим то по коленям, то по краю скамейки.

«Если бы я не приказал ему сесть, он сейчас шарахался бы из угла в угол», — подумал старик.

— А там у вас солдат прячется? — мотнул кудрями цыган в сторону сарая.

— Солдат. Ранение получил в ногу, не смог дальше идти. Вот я его и спрятал…

Вода в кружке закипела. Отец Илларион размял в ладонях и бросил в кипяток почки, добавил липового цвета. Снял кружку с огня, накрыл крышкой и укутал в чистую тряпицу.

— Теперь надобно полчаса подождать, — проговорил он. И вдруг встрепенулся: — Яков, а ведь ты, верно, голоден?

— Есть немного, — признался тот.

— Погоди…

Вернувшись из передней, отец Илларион протянул ему ломоть хлеба и кружку молока.

— Спасибо, — кивнул ночной гость и принялся жадно есть.

— А где ж ты прятался? — спросил старик, выскабливая с донышка глиняного горшка остатки меда.

— Я почти весь город обежал. Нигде не нашел ни семьи, ни следов кибитки. Решил: останусь и буду искать дальше. Засел в овражке у дороги. Днем отсиживался в зарослях, вечерами выходил на поиски. А вчера случайно нарвался на немецкий патруль.

— Послушай, — старик присел рядом, — но ведь твои близкие могли покинуть город?

— Очень на это надеюсь. Но я должен точно знать, что здесь их нет.

— Да, пожалуй, ты прав…

Собранного в горшочке меда оказалось мало — на кончике деревянной ложки. Тем не менее священник тщательно размешал его в отваре.

— Вот что, Яков. В доме на ночь лучше не оставаться — немец, как видишь, повсюду шастает. Бери лампу, пошли в сарай.

Покинув сени, они направились по едва заметной тропинке к сараю. Впереди, придерживая крышку, отец Илларион нес отвар. Сзади, подсвечивая ему дорогу, осторожно вышагивал цыган.

Открыв дверь, старик обнаружил Сермягина сидящим у стены. Закутавшись в зипун и телогрейку, он дрожал.

— Совсем худо? — Старик поставил кружку на землю.

— К-колотит.

— Пей. А я пока рану посмотрю. Вот, познакомьтесь.

Цыган протиснулся в дверной проем:

— Яков я. Чернов.

— А я — Ив-ван Сермягин. Будем з-знакомы.

* * *

Обустроив в сарае второе спальное место из нескольких пучков соломы, отец Илларион распорядился:

— Сидите, сыны мои, тихо до самого утра. Через час я наведаюсь сам: принесу провизию. Ты, Яков, проследи за состоянием Ивана. Если совсем станет худо, подберись к моему окну и стукни дважды…

На том и расстались.

Спал старик этой ночью плохо. Ворочался, часто просыпался, прислушивался. А если сон не шел вовсе, то лежал и раздумывал, как поступить дальше.

Подумать было над чем. Якова он, конечно, жалел и намеревался расспросить о цыганской кибитке не только у ближайших соседей. Однако по-настоящему приходилось переживать за Ивана, рана которого почему-то начала воспаляться. Вчера поздним вечером отец Илларион снял повязку с ноги Сермягина и под слабым светом керосиновой лампы осмотрел рану. Она ему не понравилась.

«Может, соль утеряла свои свойства. Или раствор получился слабым?» — размышлял он, глядя в темный потолок. Других причин Илларион не видел, ибо сколько служил при смоленском храме, столько же пользовал данный метод, хворь всегда отступала. А тут…

Очнувшись утром, увидел за окном дневной свет и ужаснулся: не проспал ли?!

Нет, солнце едва встало над городом. Вокруг еще было тихо. Лишь на соседних улицах петухи оповещали хозяев о начале нового дня.

Ополоснув лицо и одевшись, священник встал перед иконой, помолился и отправился к столу, в недрах которого хранилась вся его провизия.

Спустя минуту он подошел к сараю, держа в руке миску с десятком куриных яиц. Тихонько приоткрыв дверь, он увидел сидевшего у деревянной стены цыгана. Рубахи на нем не было — ею он аккуратно накрыл спящего Сермягина. Сам Яков тоже спал, положив голову на согнутые колени.

Дверь сарая предательски скрипнула. Цыган тотчас поднял голову и пару секунд ошалело глядел по сторонам. Вспомнив события минувшей ночи, улыбнулся:

— Доброе утро, отец Илларион. Вот и кончилась эта страшная ночь.

— Плохо спал?