Институт благородных убийц - Анна Зимова

— «Брала на работу», — передразнила мама. — Что ты знаешь про эту работу? Приходишь только деньги забрать. Ни с клиентом пообщаться, ни штанишки подвернуть.

— Мне это и не надо.

— Без хороших швей ты никто.

— Хорошие швеи — те, которые не воруют.

Мать нужно было уводить отсюда любой ценой, черт с ней, с полкой.

— Ма, пойдем, может, уже? — спросил я, заглянув внутрь.

— Не указывай мне!

— Идите, Ирена. Заказы я раздам сама, — сказала Алла.

— Без тебя разберусь.

— И не тыкайте мне, пожалуйста. Если вы так хорошо разбираетесь в работе и управлении, что же трудитесь на других? Откройте свое ателье и командуйте там.

— И открою! Все лучше, чем на тебя допоздна горбатиться.

— Замечательно. Там и воровать будет не у кого.

— Да ты сама виновата, если тебя обворовывают. Дело свое нужно держать в порядке, на контроле, а не абы как. Неделями тебя тут не видим. Чуть что — я сама выкручивайся, от тебя помощи не дождешься. Кронштейна не было столько времени, вещи на пол уже сыпались, а тебе хоть бы хны.

— Ма, я тороплюсь. Ты со мной?

— Подожди, я только деньги свои заберу.

— Ирена, я же вам уже объяснила — денег не будет.

— Ну ладно. — Мать швырнула вещи на стол. — Я тебе устрою небо в алмазах.

— Интересно будет посмотреть. — Тон Аллы был все таким же скучным.

— Мам, я ухожу.

— Обожди, я уже почти готова. Черт с ней, пусть подавится.

Я выразительно посмотрел на нее, но взгляд мой сгорел, даже не достигнув моей разгоряченной матери, как сгорает метеорит, не долетев до земли. Она стала надевать кофту наизнанку и все бубнила, что кому-то не поздоровится. Наконец сборы были завершены. У дверей мать отвесила Алле ернический поясной поклон:

— Ну, всего тебе хорошего. Хотя, чего уж тут хорошего, лишиться ценных кадров. Пойдем, Лера.

— Куда это Лера пойдет? — проявила признаки интереса Алла. — Она-то не уволена. И рабочий день еще не закончен.

— Пойдем, Лерочка. Что ты застряла?

Мама даже потянула Леру за рукав, но та неожиданно резко вырвалась. В глаза матери не смотрела, покраснела густо. Мама разглядывала ее какое-то время и наконец поняв — не покорилась, пулей выскочила за дверь.

— Неблагодарная ты девка, — сказала она напоследок, и непонятно которой из двух это было адресовано.

Лера медленно-медленно прикрыла глаза, в которых скопились слезы. Отерла лицо. Встряхнула головой и с натужной веселостью спросила заглянувшего в дверь старичка:

— Вы что-то хотели?

Тот показал ей на свою куртку и стал втолковывать что-то про замок, который расходится.

— Тамара, посмотри, что там у мужчины, — попросила Алла, а Лере предложила: — Можешь выйти, если надо.

Но Лера помотала головой и принялась строчить в бланке, попутно задавая старичку вопросы. Втроем, включая бабу, они засуетились вокруг клиента. «Полки-то надо вешать?» — спросил я. Они всплеснули руками. Я управился за каких-то десять минут и взял у Аллы пятьсот рублей. Работа явно не стоила этих денег, но она настаивала. Тихо погладил Леру по плечу, сказал «до вечера, не переживай». Она была уже почти в порядке и улыбнулась мне на прощание.

Домой идти не хотелось, и я вернулся на работу к немалой радости Толика, лицо у которого уже отливало свеклой: парни ничего не успевали, и он метался между ними, ругаясь на чем свет стоит. Манекенщицы уже уехали, а вместе с ними исчезла и громоподобная музыка.

Я рвал гвозди из досок, радуясь, когда они не поддавались, что можно изо всех сил впиться в них плоскогубцами, грубо дергать, выплескивать нерастраченную злость. Навязчивый непрекращающийся шум сопровождает меня на каждом шагу. Почему меня не могут оставить в покое, почему постоянно заставляют выслушивать то, как они шумят, так настойчиво пытаются вовлечь в свои дрязги. Я не могу сейчас терпеть это. Игрушечные капризы, обиды, чужой бессмысленный гомон. Меня обступили кольцом, и все требуют чего-то, и не вырваться наружу. Мне нужно лишь еще немного времени. Неужели так трудно просто дать мне его?

Стройка — отрада. Мне приятны простые грубые движения, больше ничего сейчас не хочу. Стучать, бить, пилить, приколачивать. Были домики, станут стойки. Из стоек сделаем стенды, из стендов короба. Пока людям нужно что-то рекламировать, и есть доски, я смогу стучать молотком. Даже приятно, что манекенщицы смотрели сегодня сквозь меня. Стать незаметным, раствориться в окружающем шуме, чтобы не слышать того, что происходит внутри меня, только это мне сейчас нужно. Всего лишь выдержать еще несколько дней. Машина, упрямо едущая вперед, — вот кто я, пусть летят к черту детали, главное — не собственное состояние, а место назначения. Убийц губит жалость к себе, по крайней мере, таких, как я, про других ничего сказать не могу.

Несколько досок оказались переломанными из-за того, что противились. Зазвонил телефон, и, решив, что это снова мама, с которой сейчас посмел бы заговорить только самоубийца, я взял телефон, чтобы убавить наконец звук. Но это была не она. Ольга витиевато представилась, уточнила с подобострастным хихиканьем, помню ли я ее. Я косился с тоской неудовлетворенного желания на груду досок у ног, кивал — помню, да, конечно. Да, хорошо тогда посидели. Да, действительно, разговор получился полезным.

— Вы такой приятный молодой человек, — призналась она мне с ходу, — сразу видно, что умненький.

Ну почему у меня нет готовых фраз в ответ? Почему я не могу сказать, что она тоже умная и хорошая тетенька? Необходимо придумать что-нибудь на подобные случаи.

— Ну как, вы со старухой что-нибудь решили? — спросила она наконец. — Суд будете затевать?

Я молчал, и она усилила нажим:

— Иначе у вас тоже скоро все отберут, и будете зубами клацать, как я.

— Нам просто не до этого пока, столько всего случилось.

Такой вот я дурачок — не понимаю, чего от меня хотят, но чувствую признательность к той, что так хочет помочь.

— Нет-нет, нельзя расслабляться, — раскипятилась она, — это где же видано — больше года биться с ней, а потом вдруг взять и все спустить на тормозах. Надо сейчас решать.

Повесить трубку? Так еще припрется, чего доброго, домой. Она занервничала. Не могла понять, почему я делаю большие паузы и отвечаю так вяло.

— Да вы слушаете ли меня?

Я слушал.

— Давайте уже что-то делать. Я хочу помочь. Мои показания да ваши — уже разговор. Без меня вам не поверят. А потом и вы мне поможете. Квартиру бабкину продадим — и купим по однокомнатной. Это не совсем то, на что вы рассчитывали, я понимаю. Но уж всяко лучше, чем вообще прогореть.

Я пошевелил ногой картонку. В той системе координат, в которой она существовала, Ольга имела право на это жилье. Мне было ее даже жаль. Угробила три года жизни. А тут, когда, казалось, надеяться уже не на что, забрезжил свет. Ольга не требовала, она просила. Если вдуматься, сделка, что она предлагала мне, была не так уж и плоха. Каждому по однокомнатной, все по-честному.