Мент и бомжара - Виктор Пронин

Зайцев весь светился от всеобщего внимания, но вел себя скромно, достойно, и его поведение очень понравилось непосредственному начальнику, который, глядя на все эти чествования, всерьез забеспокоился на предмет сохранения собственной должности.

Но наконец все успокоилось, стихли оркестры, аплодисменты, овации, и жизнь вошла в привычные свои коридоры и кабинеты, наполненные очными ставками, явками с повинной, протоколами, опознаниями и задержаниями.

Зайцев мысленно смахнул пот со лба, вздохнул освобожденно, одернул на себе гражданский пиджачок и направился… Да, совершенно правильно вы подумали – направился Зайцев в Елисеевский магазин, единственное в Москве место, где можно купить неподдельную водку и съедобную колбасу. Следователь справедливо рассудил, что его лучший друг и соратник бомжара Ваня вполне заслужил и то и другое.

Но не было в походке Зайцева прежней порывистости, и во взгляде его не чувствовалось остроты и непримиримости, не было жажды обличать и уличать. Был Зайцев тих и как бы даже смиренен. А чего шуметь и сверкать очами? Не надо. Всему свои сроки. Сидя в бесконечных своих президиумах, Зайцев снова и снова тасовал слова, взгляды, поступки всех своих подследственных и не находил, не находил, ребята, ни единой зацепки, которая позволила бомжаре раскрыть преступление так неожиданно и, можно сказать, блестяще.

– Здравствуй, Ваня, – сказал он негромко еще из коридора, предварительно постучав и приоткрыв дверь в комнату. – Ты дома?

– А, капитан! – радостно воскликнул Ваня, сбросив ноги с кровати на пол и вскинув правую руку вверх и чуть в сторону, как это делали в веселых застольях древнегреческие боги – если верить их мраморным и бронзовым изображениям, сохранившимся до наших безбожных и бестолковых дней. – У нас тут в конце коридора Ленинская комната, а там телевизор… И вот смотрю я, как министр пожимает твою мужественную руку, слушаю твои вдумчивые слова и радуюсь – как же мне повезло в жизни, которая свела меня со столь большим человеком!

– Ладно, Ваня, ладно… Проехали. Меня судьба тоже кое с кем свела… Не будем считаться… Значит, так… Водка финская, на клюкве, между прочим… Рыба норвежская, красная, буженина нашенская, но по вкусовым своим качествам не уступает ни водке, ни рыбе…

– Никак премию получил? – спросил Ваня.

– Получил. Вот она, на столе.

– Всю спустил?! – ужаснулся бомжара.

– Ваня! – торжественно произнес Зайцев. – У меня никогда не будет возможности потратить ее более достойно.

– Как ты красиво сказал, капитан! – потрясенно произнес Ваня. – Мне так никогда не суметь.

– И не надо тебе, Ваня, к этому стремиться… Наливай.

Ваня взял бутылку, взвесил ее на руке и, как профессионал, все сразу понял и оценил. И ее литровую тяжесть, и хрустальный блеск стекла, и цвет – не ядовитую красноту химического красителя, а глухой, мягкий, зовущий цвет северной ягоды клюквы.

– Вот и до такой водки я дожил, – пробормотал Ваня каким-то смазанным голосом и разлил водку по стаканам. Хорошо разлил, достойно, грамм этак по сто.

– За тебя, Ваня, – сказал Зайцев негромко. – Будь здоров.

Ваня молча кивнул несколько раз, как бы соглашаясь с тостом, как бы благодаря за добрые слова и, выпив, зажал ладони коленями, согнулся над столом.

– Ты чего? – спросил Зайцев.

– Посижу…

– Закусывай, Ваня!

– Закушу… Чуть попозже… Тебе звездочку-то дадут?

– Дадут, – кивнул Зайцев. – Догонят и еще раз дадут, – он взял бутылку и снова наполнил стаканы, но поменьше налил, вдвое меньше.

– Ну, что, капитан, задавай свои вопросы, – бомжара распрямился на стуле, взял стакан, чокнулся с капитаном. Но на этот раз закусил. И буженины себе отрезал ломоть, и красной норвежской рыбы попробовал.

– Да ты и сам знаешь мои вопросы…

– Значит, так… Засомневался я в первый же день… Выхожу на балкон – на веревке детское бельишко висит. Только что выстиранное. Сырое еще… Для кого эта постирушка, если девочки три дня дома нет и вообще неизвестно, вернется ли она когда-нибудь?

– Да, – с досадой крякнул Зайцев. – А я этой постирушки вообще не увидел.

– Прошел на кухню, пристроился у мусорного ведра, сижу курю, никого не трогаю… Врывается Элеонора… Забеспокоилась баба. Вроде ничего такого, а там кто его знает… А я сижу, курю, пепел в мусорное ведро стряхиваю… Успокоилась хозяйка, оставила меня на кухне, даже дверь прикрыла за собой в знак доверия ко мне. А напрасно… Я же ведь того… Бомж. Мне привычно в мусоре копаться. И в этом ведре я покопался. Среди прочего нашел чек из магазина. Уже когда в общежитие вернулся, получше его рассмотрел. А чеки, надо сказать, стали выдавать очень хорошие, полезные для вашего брата, капитан… И дата там указана, и магазин, и фамилия продавца, и все покупки перечислены, и сколько чего стоит…

– Нормальный чек, – пробормотал Зайцев.

– Чудной какой-то, – усмехнулся бомжара. – Дата – уже после похищения Натали… А Элеонора покупает две бутылки коньяка, неплохого коньяка, между прочим… Конфеты… Памперсы…

– Вот дура-то, господи! – не сдержался Зайцев.

– Я ведь тогда не в общежитии ночевал, во дворе… Там такая потрясающая скамейка… Балкон Элеоноры нашел быстро… По детскому бельишку на веревке… Но бельишко-то уже другое, капитан.

– Как же ты догадался?!

– В первый день было больше голубенького… А когда я утром посмотрел – оранжевые маечки появились… Да чуть не забыл… Когда она влетела ко мне на кухню и уже собралась было уйти, я задал ей совершенно дурацкий вопрос – какую кашу любит Натали… «Манную!» – прокричала она и выскочила с кухни, решив, видимо, что я полный идиот. Видимо, не такой уж и идиот, – бомжара вскинул правую руку вверх и чуть в сторону. – На газовой плите среди прочих стояла кастрюлька… Я, конечно, заглянул в нее, а как же иначе… А там остатки манной каши. Свежие остатки. С утра баба уже кашу варила.

– А, может, она для себя? – усомнился Зайцев.

– Да, конечно, – кивнул бомжара. – Манной кашей коньяк закусывала. Кстати, в холодильнике я этого коньяка не увидел.

– Коньяк вообще в холодильник не ставят.

– Вот тут ты меня, капитан, и подсек, – усмехнулся Ваня. – Но должен тебе сказать, что бабы такого пошиба, как Элеонора, все-таки ставят коньяк в холодильник. Они не знают, что это плохо.

– Вывод? – спросил Зайцев.

– Вывод прост и очевиден – я понял, что Натали где-то недалеко и ее мама прекрасно знает, где она. Ты видел, какие у этой Элеоноры глаза? Красивые глаза, в них гнев, решимость, раздраженность, настороженность… Но в них не было боли. Боли не было, капитан. Всю эту затею с похищением она провернула, чтобы выманить деньги у бабули. Сто тысяч долларов – это круто. Она знала, что сосед эти деньги предлагает матери за дачу. Понимала, что та не устоит и отдаст их, чтобы спасти внучку. Затея, конечно, грязноватая, но чего не сделаешь ради своего ребенка, – и бомжара плеснул в оба стакана по глоточку финской водки, настоянной на северной болотной ягоде клюкве. Кстати, клюква очень полезна при повышенном давлении. – Будем живы, капитан! – его стакан глухо ткнулся в стакан Зайцева.