Алая маска - Елена Топильская

Все время возвращаясь мыслями в третий номер заштатной гостиницы, я обливался сладостным потом и грезил наяву; дошло до того, что дама на портрете перестала казаться мне плоским изображением, а приобрела объемные черты и, казалось, даже слегка наклонилась ко мне, еще больше обнажая и без того открытую бальным декольте грудь, и будто бы даже слегка подмигнула, обещая куда более изощренные удовольствия, нежели те, что уже были мне показаны.

Позади меня послышался нежный шорох, сильно меня испугавший. Я резко обернулся, готовясь оправдываться перед Василием, или, того хуже, перед бароном, но в дверях кабинета стояла молодая баронесса. Видимо, она уже давно наблюдала за мной. И, слава богу, подумал я облегченно, по крайней мере, она будет служить гарантом того, что меня не обвинят в краже или злоупотреблении.

Елизавета Карловна, одетая в скромное платье жемчужного цвета с высоким воротом, без каких-либо украшений, с убранными назад пепельными кудрями, была необыкновенно хороша, но печальна. Весь ее облик веял чистотой и скорбью, руки она сжала перед собой на груди. В больших ее черных глазах застыл немой вопрос — что я делаю здесь один, в чужом кабинете, без разрешения хозяина?

Устыдившись, я молча учтиво поклонился ей, и она ответила мне сдержанным наклоном головы. Возникла пауза, — вероятно, дочь барона ждала моих объяснений, но я ничего не говорил.

— А вы разве?… — почему-то она не закончила своего вопроса и растерянно замолчала, не сводя с меня глаз.

Я не стал гадать, о чем хотела спросить Елизавета Карловна.

— Вас дело привело? — наконец продолжила она, вопреки приличиям никак не обращаясь ко мне, ни по имени, ни по тайному прозвищу — «Медведь».

Я сделал неопределенный жест — конечно, меня привело сюда, в дом, где совершилось убийство, дело, а не праздное любопытство.

— Может быть, чаю хотите? — вежливо, но неприветливо сказала Елизавета Карловна.

Я мотнул головой и поклонился — мол, спасибо, но я на службе, так что не до чаю.

— Как ваша матушка? — спросил я вместо ответа про чай.

Большие глаза Лизы мгновенно наполнились слезами, хотя выражение ее лица не изменилось. Руки она продолжала держать сжатыми у груди.

— Ей плохо… Много хуже, чем было… Доктор говорит, что счет идет на часы…

— Боже… Примите мое искреннее сочувствие.

Лиза прикрыла глаза, давая понять, что принимает мое сочувствие. На миг я усомнился, стоит ли задавать ей мучивший меня вопрос; сейчас, видя ее сосредоточенность на семейном несчастье и понимая ее чистоту и хорошее воспитание, я осознал, что, вряд ли письмо, приведшее меня в номера к m-me Петуховой, написано и принесено ею, мне следует искать где-то еще, в другом месте.

— Скажите… — спросила Лиза, предупреждая мои вопросы, — известно ли что-нибудь уже о том, кто этот… убитый… И кто убийца?

Я отрицательно покачал головой. Лиза прерывисто вздохнула.

— Наш дом уже не будет прежним… Из-за этого происшествия. Maman уже не поправится… Папа… — она прикрыла глаза и слизнула скатившуюся по щеке слезинку. — Вы закончили? — продолжила она, подняв на меня ресницы. — Вас проводить?

Мое присутствие уже явно докучало ей. А может, я мешал каким-то ее планам, или ей просто неприятно было видеть меня, как живое напоминание тем событиям, которые перевернули ее юную жизнь? Ведь она сама сказала, что их дом уже не станет прежним счастливым домом.

— Благодарю вас, Елизавета Карловна. Я найду дорогу к выходу, — поклонился я, но Лиза даже притопнула ногой.

— Я провожу вас. Пойдемте.

Она дождалась, пока я выйду из кабинета, и пошла рядом со мной к лестнице. На мгновение меня посетила мысль, что ее подчеркнутое внимание к гостю вызвано нежеланием допустить меня во внутренние покои, а также убедиться, что я покинул дом. Так это или нет, по ее нежному лицу догадаться было невозможно.

Идти в молчании было невыносимо, и я решился спросить:

— Елизавета Карловна, я все думаю про ваш рассказ о несчастных любовниках елисаветинского времени, — я умышленно не связал этот рассказ с родословной семьи Реденов, помня отповедь, данную дочери ее отцом, — а куда же делось тело несчастной фрейлины?

Сразу бросилось в глаза, как оживилась Лиза.

— А! Эта несчастная девушка стала привидением. Да-да, не удивляйтесь. Я верю в призраки.

И верю в то, что наши души не исчезают после смерти. Они остаются в тонких слоях атмосферы и имеют с живущими самую тесную связь. Только не все обладают достаточной душевной организацией, чтобы чувствовать эту связь. Я давно интересуюсь оккультизмом, и имею свой взгляд на эти вещи.

— Так что же фрейлина?… — деликатно напомнил я.

— Фрейлина? Она находится между тем и этим миром, — сказала Елизавета Карловна, как о чем-то обыденном. — Ведь призраки — это те, чья душа так и не смогла отделиться полностью от телесной оболочки. Поэтому иногда они нам являются. И люди склонны придавать этим видениям полное смысла значение, а между тем это явление рядовое. Мы окружены бесплотными духами. Они насыщают все пространство меж нами, все видят и слышат, но мы сами можем видеть и слышать только тех, кому не удалось до конца освободиться от плоти. Знаете, с кем это бывает?

Я изобразил на лице вопрос.

— Это бывает обыкновенно с жертвами насилия. Их души, застигнутые врасплох, не успевают совершить обряд расставания с плотью. Но поскольку они все равно уж не живые, мы и видим их не так, как живых, — видим как сквозь дымку, или как дымку, имеющую очертания человеческой фигуры. Но вы спрашивали про фрейлину? На которую я так похожа? Она стала нашим фамильным призраком. Ей нравится в этом доме, но иногда она выходит погулять, и это предвещает несчастья…

Говоря это, она смотрела прямо перед собой остановившимся взглядом, точно ища в пространстве прозрачную фигуру своей прапрабабки. Голос ее зазвенел, так что я даже испугался за ее ментальное здоровье.

— Благодарю вас, Елизавета Карловна. Позвольте откланяться.

Я спустился по лестнице и вышел, раздумывая, не слишком ли сильно трагические события в доме повлияли на рассудок дочери барона. Василий любезно открыл мне дверь.

На улице я постоял некоторое время, вдыхая охладевший осенний воздух. Бабье лето, похоже, кончилось, из-за крепости зловещей «свиньей» наступали на город черные набрякшие тучи. Я отругал себя за то, что ничего не спросил у Елизаветы Карловны про Гурия Фомина, но тут же махнул на это рукой: что она может знать о нем, о кухонном мужике?

Медленно покидая парадный подъезд, я натолкнулся на беленькую девушку с толстой косой, торопившуюся мимо к людскому входу. Извинившись, я тут же схватил ее за руку — наверняка это была Анюта, горничная баронессы. А мне хотелось задать ей несколько вопросов о ее беспутном любовнике, Фомине.

Девушка испуганно отпрыгнула от меня. Ее лицо хранило странно-детское выражение. Не верилось, что это юное создание пережило уже и несчастную, душераздирающую любовь, и предательство своего любимого, и даже подпольный аборт.