Разные оттенки смерти - Луиз Пенни

– Не присоединитесь ко мне, месье? – Арман Гамаш махнул рукой, приглашая Франсуа Маруа прогуляться с ним. – Я иду в деревню.

Маруа, который не собирался снова идти в Три Сосны, обдумал приглашение и понял, что за ним кроется. Вежливая, а скорее, настоятельная просьба. Не приказ, но близко к этому.

Он принял приглашение Гамаша, и оба неторопливо зашагали вниз по склону в деревню.

– Очень красиво, – сказал Маруа. Он остановился и с улыбкой на губах оглядел Три Сосны. – Можно понять, почему Клара Морроу решила жить здесь. Волшебное место.

– Я иногда думаю о том, насколько место, где живет художник, важно для него, – сказал Гамаш, тоже оглядывая тихую деревню. – Так много людей выбирают большие города. Париж, Лондон, Венеция. Квартиры и чердаки с одной холодной водой в Сохо и Челси. Лилиан Дайсон, например, уехала в Нью-Йорк. А Клара – нет. Морроу предпочли жить здесь. Влияет ли то место, где они живут, на их творчество?

– Безусловно. Место, где живут, и люди, с которыми общаются. Сомневаюсь, что Клара могла бы написать все эти портреты где-то в другом месте.

– Меня очаровывает, что некоторые смотрят на ее работы и видят только милые портреты в основном пожилых женщин. Традиционные, даже консервативные. Но вы увидели кое-что другое.

– И вы тоже, старший инспектор, – так же как, глядя на Три Сосны, мы с вами видим нечто большее, чем деревню.

– А что видите вы, месье Маруа?

– Я вижу картину.

– Картину?

– Прекрасную, можете не сомневаться. Но все картины, самые тревожные и самые умиротворяющие, состоят из одного и того же. Из игры света и тени. Вот что я вижу. Много света, но и много тьмы. Вот чего не замечают люди, глядя на картины Клары. Свет настолько очевиден, что это вводит их в заблуждение. Некоторым людям требуется время, чтобы по достоинству оценить и тени. Я думаю, это и делает ее блестящей художницей. Она очень тонкий живописец, но и очень провокационный. У нее есть много чего сказать, и она не спешит делать это.

– C’est intéressant, ça[44], – кивнул Гамаш.

Это не очень отличалось от его впечатления о Трех Соснах. Деревня не спешила раскрыть себя. Но у аналогии Маруа были и свои границы. Картина, какой бы впечатляющей она ни была, всегда остается двухмерной. Неужели Маруа видит таким и мир? Неужели он не замечает третьего измерения?

Они двинулись дальше. На деревенском лугу они увидели Клару на скамейке рядом с Рут. Старуха кидала птицам черствый хлеб. То ли пыталась убить их, то ли хотела накормить.

Франсуа Маруа прищурился.

– Это женщина с портрета Клары, – узнал он.

– Да. Это Рут Зардо.

– Поэтесса? Я думал, она умерла.

– Это естественная ошибка, – сказал Гамаш, помахав Рут, которая выставила ему средний палец. – С мозгами у нее все в порядке, вот только сердце остановилось.

Послеполуденное солнце светило прямо в лицо Франсуа Маруа, заставляя его щуриться. А за ним тянулась длинная черная тень.

– Зачем вам нужны оба Морроу? – спросил Гамаш. – Ведь вы явно предпочитаете работы Клары. Вам когда-нибудь нравились картины Питера Морроу?

– Нет, не нравились. Я нахожу их весьма поверхностными, но он может стать большим художником, если научится больше полагаться на чутье и меньше – на технику. Он превосходный ремесленник.

Это было сказано без злобы – холодный анализ, а не порицание. И вероятно, анализ правильный.

– Вы говорите, что у вас ограниченный ресурс времени и энергии, – не отступал Гамаш. – Я могу понять, почему вы выбираете Клару. Но почему Питера, художника, который вам даже не нравится?

После недолгого раздумья Маруа ответил:

– Такой ситуацией легче управлять. Мы можем принимать решения для них обоих. Я хочу, чтобы Клара была счастлива, и думаю, что счастливее всего она станет, если и карьера Питера пойдет вверх.

Гамаш посмотрел на Маруа. Это было тонкое наблюдение, но далеко не полное. Маруа перевел ответ в плоскость счастья Клары и Питера, так и не ответив на вопрос.

Тут старший инспектор вспомнил историю, рассказанную Маруа, – историю о его первом клиенте. О пожилом художнике, чья жена превзошла его. А потом, чтобы пощадить уязвленные чувства мужа, навсегда оставила кисть.

Не этого ли боялся Маруа? Потерять своего последнего клиента, последнюю находку, из-за того что любовь Клары к Питеру сильнее ее любви к искусству?

Или, опять же, здесь было что-то более личное? Может быть, это не имело никакого отношения к Кларе, к Питеру, к искусству? Может быть, Франсуа Маруа просто боялся проиграть?

Андре Кастонге владел искусством, а Франсуа Маруа владел художниками. Кто из них был влиятельнее? Но и уязвимее?

Картина не могла подняться и уйти. А художник мог.

«Чего же боится Франсуа Маруа?» – снова спросил себя Гамаш.

– Почему вы здесь?

Маруа удивленно посмотрел на него:

– Я вам уже сказал, старший инспектор. Дважды. Я здесь, чтобы подписать договор с Питером и Кларой Морроу.

– Но в то же время вы заявляете, что вам все равно, если месье Кастонге вас опередит.

– Я не могу управлять глупостью других людей, – улыбнулся Маруа.

Гамаш посмотрел на него, и под его взглядом улыбка дрогнула.

– Я опаздываю на выпивку, месье, – приятным голосом сообщил Гамаш. – Если нам нечего больше сказать друг другу, то я вас покину.

Он развернулся и направился к бистро.

– Булку? – Рут предложила Кларе нечто похожее на кирпич.

Они принялись отламывать по кусочку. Рут швыряла кусочки в дроздов, которые разлетались в стороны. Клара кидала кусочки себе под ноги.

Тук-тук-тук.

– Я тут слышала, будто критики говорят о твоих картинах что-то такое, чего я точно не вижу, – сказала Рут.

– Что ты имеешь в виду?

– Им твои картины нравятся.

Тук-тук-тук.

– Вовсе нет, – рассмеялась Клара. – В «Оттава стар» написано, что мое искусство привлекательно, но в нем нет ничего провидческого или смелого.

– А, «Оттава стар». Желтая газетенка. Помню, как-то раз «Драммондвилл пост» назвала мою поэзию скучной и неинтересной. – Рут хохотнула. – Ну-ка, вот этой. – Она показала на особенно смелую голубую сойку.

Клара не шелохнулась, и Рут бросила в птичку хлебный камушек.

– Чуть-чуть не попала, – сказала Рут.