Охота на Вепря - Дмитрий Агалаков

Нет, вот оно! Вот…

– А ну уходи! – услышали мы отчаянный вопль из разбитого окна на первом этаже. – Прочь отсюда, лиходеи!

И тотчас же грянул выстрел – и шапка вон слетела с головы Степана. Мы рухнули в снег, я хотел было пальнуть в окно, но Степан заревел:

– Стойте, Петр Ильич, не стреляйте! Ваша светлость, постойте!

– Почему? – зло спросил я. – Жить расхотелось?!

– И то верно, Степан, спятил?! – за нами прорычал граф Кураев. Я услышал, как он сам передернул затвор ружья. – Что на тебя нашло?!

– Кажись, я знаю, кто это! – ответил Горбунов.

– Уходите, лиходеи! – вновь завопили в окошко. – Всех перебью! Всех!

– Митька, ты?! – крикнул Степан. – Митька?! Рябчиков?!

– Ну, я – Митька, а ты кто?!

– Да это ж я, Степан Горбунов! – приподнялся тот. – Степка, друг твой!

– Степа?! Степочка?! – почти плачущим голосом возопил слуга Сивцовых. – Да точно ли ты?!.

– Эх ты, курий сын! – поднимаясь, громко выкрикнул Степан. Несомненно, это был их «язык кличек». – Только не пальни, смотри! – он высоко поднял руку с винтовкой. – Я это, Митька, я! А ну, разглядел?!

– Вижу! Вижу! – уже заплакали в доме.

Мы переглядывались, пока Митька открывал засов. И уже через минуту шагнули в дом. Лицо слуги было разбито, левый глаз совсем затек, поэтому он и не мог толком разглядеть, что за гости явились по его душу. И поэтому жив остался Степан, разве что с продырявленной шапкой. Внутри дом оказался куда непригляднее, чем снаружи! Все в нем было порушено, развалено.

– Они ж все облазали, ваше сиятельство, – объяснял он, – все обобрали, прислугу, кого перебили, кого в подвал засадили, матушку Софью Алексеевну обухом по голове, не сдюжила она, померла!

– Кто?! – Степан тряхнул его со всей силой. – Ну?!

– Да разбойники, черти!

– Когда?!

– Да вчера, ровно в обедню! «Мы, – говорят, – народовольцы!» Откуда взялись? Кто его знает! – Митька утирал кулаком слезы, размазывал по лицу неумытую грязь. – Меня – прикладом в лицо! А у меня уж топорик был. Я одному и махнул по руке-то в ответ-то, кажись, пальцы отсек, и бежать. Я ж в доме каждый уголок знаю. Заперся на чердаке, ничего не вижу. Слышу, как бабы наши кричат, плачу, а что сделать могу? Кучера нашего, Екима, застрелили, кухарку тоже. Над Людмилой, служанкой, надругались, она сейчас у себя, захожу: едва дышит. Не померла ли?

– Нехристи, – давясь гневом, прошептал Кураев. – Да как же это? А, Петр Ильич?..

Я слова не мог вымолвить – в глазах потемнело, голова шла кругом!

– А что же Марфа Алексеевна? – вдруг спросил я, сам голос свой слыша через туман. – Ее… тоже убили? – у меня слова липли к языку. – Или… что?

– Увезли Марфушу, – кивнул Степан. – С собой забрали. Живую, мертвую – не знаю. Увезли…

– Напали в обедню, когда в Чувах колокола звенят, – проговорил я. – Чтобы выстрелы никто не услышал…

– И жечь не стали, – кивнул Степан. – Народовольцы эти, тати…

– Не стали жечь, чтобы сюда вся округа не хлынула, на пожар-то, – сказал я. – Тут бы соседи-помещики сразу прилетели, вооружились бы – и по свежим следам поймали бы душегубцев. Кто из дворян от такой охоты откажется? Не-ет, – покачал я головой. – Нападение на усадьбу сам дьявол придумывал! Ваше сиятельство, нам надо полицию вызвать, пошлите Емельяна.

Почти тотчас же, вооружившись, Емельян сел на одного из коней Сивцовых и с письмом хозяина помчался в Чувы.

– Часа через два будут здесь, – кивнул Степан.

– Вспомнил-вспомнил, – Митька вдруг схватил товарища за рукав. – У нас же за трое суток до того каторжанин наш сбежал!

– Какой каторжанин? – сурово спросил Кураев.

– Да Зыркин! Камердинер наш! Пантелей Ионович! Вы сами приказали, не отпускать его, пока не вернетесь? Сказали: хоть месяц его там держите, хоть год! Мы все выполнили! Еким, кучер, царство ему небесное, принес жратву подлюке нашему, ну, как обычно. А потом я прохожу мимо, слышу, кто-то подвывает. Говорю: «Вой-вой, Пантелей Ионович, тебе в самый раз только выть, да грехи замаливать!» Прохожу еще через час – тот же вой. Решил я Екима найти, сказать, пусть заглянет, что там и как: может, представляется уже наш камердинер-то? Поди, с месяц точно пес бешеный на привязи! А Екима нет. Я обо всем Софье Андреевне и рассказал. Взяли мы ружье, спустились в погреб, а там Еким по рукам и ногам связанный, с кляпом во рту. Да голова разбита. Зыркин, видать, как-то распутался, заманил и ударил его. А в конюшне Пегаса нашего нет – барский был конь, самый лучший, самый быстрый. И выбрал-то Пантелей Ионович самый вечер, чтобы проскользнуть незаметно!

Втроем мы переглянулись. И надо же было такому случиться: перед самым нашим приездом! Великое горе, зловещее. Но теперь все было ясно: Зыркин ускользает, а через три дня – бандитское нападение!

Кураев сокрушенно покачал головой:

– Я верю в судьбу, Петр Ильич, свято верю! А в этой истории фортуна от нас отвернулась!

Горбунов зацепил мой взгляд, и по этому взгляду я понял: ему есть что сказать.

– Поди к Людмиле, – вдруг сказал он Митьке. – Проверь, как она… Выйдемте на улицу, господа?

Я кивнул. Мы вышли на крыльцо.

– Как-то Микола по пьянке говорил мне, что у хозяина есть волчья стая на черный день, – негромко сказал Степан. – Они же себя, Никола, Микола и Вакула, гвардией считали! А тут вдруг сжечь кого понадобится – из купцов, лавки разграбить, прижать кого, просто зарезать. Микола по пьянке разговорчив! Такое несет – себя забывает! Я думал, опять брешет чертов казак, оказалось-то правда?..

– Да неужто до того дошло? – мало веря услышанному, покачал головой Кураев.

– А вот и дошло, – кивнул я. – Лучше вам надо было за своими слугами приглядывать, Александр Александрович, тем паче – за такими! Понимаю, не графское это дело, и все-таки!

– Что теперь ссориться, сударь мой? – опустил глаза Кураев. – Дело-то сделано?

– А еще Вакула говорил, что у них, у этой банды, свой приют имеется. Где-то на окраине, между Семиярской и Симбирской губерниями. На хуторке. Мол, хозяин им, ну, Дармидонт Михайлович, целый терем отстроил, с баней, а когда надо – вызывал их к себе. Стоп-стоп-стоп, – нахмурился Степан, – говорил еще вот что, мельницу он им подарил. Мол, мукомолы тут живут себе поживают, зерно мелют. Точно-точно! Я на его болтовню тогда и внимания не обратил – самогон мы пили в кабаке! То ли Водяной тот хуторок называется, то ли Овсяной? Убей меня бог, не помню! Но если и существует та банда головорезов, то обретается она именно там!

– И сколько ж в ней человек, нехристей этих? – спросил Кураев.

– Думаю, с десяток, – ответил Степан. – Иначе заметно станет! А вот мы сейчас и узнаем. – Он обернулся к открытым дверям: – Митька!