Семейное дело - Рекс Стаут

Когда я услышал эти слова, мне вдруг все стало ясно. Понимание взаимозависимостей наступило внезапно, как озарение, как вспышка молнии. Не предположение или подозрение, а именно четкое понимание всех фактов в их взаимосвязи.

Читатель, несомненно, уже давно догадался, в чем дело, и его, вероятно, удивляет, что мне потребовалось столько времени, чтобы разгадать шараду. Однако это еще не доказывает, что вы, читатель, сообразительнее меня. У вас все перед глазами в концентрированном виде, я же непосредственно участвовал в событиях, растянутых во времени. Возможно, я где-то преждевременно и оговорился, и намекнул, но я вовсе не собираюсь возвращаться назад и вносить в текст поправки, а пытаюсь четко излагать факты, не прибегая к недостойным уловкам.

Постараюсь воспроизвести остальную часть разговора, но за точность не ручаюсь. Я сидел на своем месте, как обычно, и слушал, о чем говорили, но одновременно мне нужно было принять решение, которое не могло ждать, пока они уйдут. Вульф отказался поделиться своими знаниями даже со мной, но почему, черт возьми? В чем причина? С ответом на этот вопрос можно подождать, а вот решение не терпело отлагательства. Вопрос заключался в том, следовало ли дать понять Вульфу, что мне теперь известна разгадка? Но, как я обнаружил, опять повторялась старая история, случавшаяся уже тысячу раз: я только делал вид, что ищу решения, в действительности его уже приняло мое подсознание. Другого названия для этого процесса у меня нет. Итак, я не стану просвещать Вульфа. Если ему вздумалось затеять подобную игру – ну что ж, я не возражаю. Во всякой игре участвуют по меньшей мере двое, и еще посмотрим, кто первым из нас допустит промах.

Между тем беседа продолжалась, но я уже отказался от своих первоначальных намерений. И хотя я обещал познакомить читателя с заключительной частью разговора Вульфа с нашими гостями, мне придется все-таки смошенничать. Если бы кто-то из них сказал что-нибудь существенное, способное изменить сложившуюся у меня общую картину преступления или добавить к ней дополнительные штрихи, то я бы непременно доложил, но этого не произошло. Вульф попытался подбить Хана и Айго вновь заговорить о миссис Бассетт, но безуспешно. По всей видимости, они решили, что лучше ее оставить в покое. Ведь они пришли, горя желанием выяснить причины, побудившие Вульфа втянуть их в эту кашу, и, кроме того, им хотелось – особенно Джадду и Вилару – побольше узнать о Пьере Дакосе, нашедшем свою смерть в доме Вульфа, когда никого, кроме нас, здесь не было, и, конечно, расспросить поподробнее о Люсиль Дакос. В один из моментов мне показалось, что Вульф сейчас встанет и уйдет, но он все-таки удержался, остался сидеть и позволил им излить душу. Затем он высказал свое сожаление по поводу причиненных полицией неудобств, заверил в ценности представленной ими информации и выразил надежду, что они, быть может, присовокупят что-нибудь еще, полезное для дела. Но они не присовокупили. Теперь, поняв все до конца, я мог это утверждать со всей ответственностью.

Было почти десять часов вечера, когда я, выпустив посетителей, вернулся в кабинет. По дороге я принял еще одно решение. К себе в спальню Вульф отправится не раньше чем через час, а если он со мной заговорит, я едва ли смогу контролировать свой голос и выражение лица. Поэтому, не садясь за стол, я заметил:

– Поспешив, я, наверное, успею на последний тайм хоккейного матча, если, конечно, я вам не нужен.

Вульф не возражал и взял в руки книгу. Я вышел в коридор и надел пальто. На улице вовсю гулял ветер, будто выискивал, кого бы отхлестать по щекам. Подняв воротник пальто, я зашагал к ближайшему магазинчику на углу Восьмой авеню. Внутри я вошел в телефонную будку и набрал известный мне номер.

– Алло?

– С вами говорит президент Национальной лиги по реформированию тюрем. Не смогли бы вы уделить мне полчаса, чтобы побеседовать о наших целях и задачах?

– А вы побрились и вымылись?

– Никак нет. Я – главное вещественное доказательство истинного положения в наших местах заключения.

– Хорошо. Приходите сейчас, но воспользуйтесь служебным входом.

В это время ночью на поиски такси может потребоваться одна минута или целый час. Но мне повезло. Не успел я выйти из магазинчика, как увидел проезжающее мимо свободное такси.

Мне также повезло, что Лили оказалась дома и одна. Она сидела за роялем; вероятно, разбирала прелюдию Шопена. Это не просто предположение. Я могу судить по выражению ее глаз, по тону голоса, который приобретает певучие интонации, вибрирует, но сама Лили этого не замечает. Она предложила мне пройти в небольшую, но очень уютную рабочую комнату и вскоре пришла с подносом, на котором стояли бутылка шампанского и два бокала.

– Я поставила его в холодильник, когда ты позвонил, – сказала она. – Оно должно быть теперь в самый раз… Было очень скверно?

– Не совсем. Я сидел на койке, закрыв глаза, и воображал, что нахожусь перед камином на твоей загородной вилле, а ты хлопочешь в кухне, поджаривая бифштекс. А бокал для Мими? – спросил я, откупоривая бутылку.

– Она ушла в кино. Насколько плохи ваши дела?

– Если бы я знал. Мы выйдем, полагаю, из передряги живыми, но не спрашивай о наших шансах.

Удалив пробку, я разлил шампанское по бокалам. Потом открыл дверь, ведущую на веранду, и выставил бутылку на холод.

– За здоровье всех нас, – проговорила Лили. Мы чокнулись и выпили.

– Говоря о шансах. Если цветочные магазины были бы открыты, я бы принес тебе тысячу роз. В свое время я поставил тысячу против одного, что Дореми никогда не пожалеет о том, что назвала тебе Бенджамина Айго. Теперь я уверен в своем проигрыше и должен перед тобой извиниться.

– Почему же она пожалеет?

– Расскажу как-нибудь, возможно, уже скоро. Я позвонил и попросил разрешения прийти к тебе по трем причинам. Во-первых, мне нравится смотреть на тебя. Во-вторых, я хотел принести свои извинения. И в-третьих, я подумал, что ты, быть может, согласишься ответить на один или два вопроса о Дореми.

– Она сердится, когда ее так называют.

– Хорошо, о Доре Бассетт.

– На какие вопросы? Будет она опять сожалеть, если я на них отвечу?

– Все возможно. А дело вот в чем. Убили ее мужа, а также твоего любимого официанта и его дочь. Не исключено, что если ты сообщишь мне точные слова Доры Бассетт, когда она спрашивала обо мне, то это поможет разоблачить преступника. Именно этот вопрос я и хотел задать. Так как же она выразилась, какие слова употребила?

– Я уже говорила тебе, разве не так?

– Первый раз ее интересовало, виделась ли ты со мной после смерти ее мужа. Второй раз она спросила: нашел ли я того, кто положил бомбу в карман пальто Пьера.

– Именно.

– Ты можешь вспомнить в точности ее слова?

– Конечно, не смогу. Я не ходячий магнитофон, как ты.

– Она упоминала Ниро Вульфа?

– Думаю, что упоминала, но наверняка сказать не могу.