Заговор францисканцев - Джон Сэк

Донна Джакома не заставила себя ждать. Увидев, что она подходит, отшельник поспешно извлек из-за пазухи письмо и держал его развернутым, пока дама усаживалась.

– Надеюсь, вы сумели разобрать мой почерк, – улыбнулась она. – В детстве меня учили читать и писать, но с тех пор мне редко выпадал случай применить это умение. А фра Лео обязательно хотел, чтобы под его диктовку писала я, а не мой секретарь.

– Конечно, у него были причины, хотя я до сих пор теряюсь в догадках, какие именно.

Отшельник обвел пальцем каемку букв.

– Он не объяснил вам, что означает его собственноручная приписка?

Донна Джакома с любопытством рассматривала рамку.

– Я даже не знала, что это тоже надпись. Лео последнее время плохо слушались пальцы, и он так долго разрисовывал кайму, что я оставила его заканчивать без меня. Он трудился с таким умиротворенным и простодушным видом – точь-в-точь ребенок, разрисовывающий поздравление своей матушке. Я и думала, что это просто... украшение. – Она внимательно прищурилась, потом покачала головой. – Пожалуйста, прочтите вы. Глаза у меня уже не те, что встарь.

– Оно начинается так: «Фра Джакоба знает, что такое истинное послушание».

Женщина залилась краской:

– Он так и написал?

– Так и написал. Не понимаю. Я пятнадцать лет в ордене, но никого с таким именем не знаю. Может, вам он известен? Вы с самого начала были, как никто, близки делам ордена.

– О, какой он милый! Я много лет не слыхала этого имени.

– Значит, вы знаете фра Джакоба? Ее глаза наполнились слезами.

– Я и есть фра Джакоба. Вернее, была. Меня окрестил так пятьдесят лет назад святой Франческо – за мужество в добродетели – так он сказал. – Она продолжала со смехом: – Он сравнивал меня с Авраамом, Иаковом и другими патриархами Израиля. Я понимала, что это должно быть лестно, но у меня в то время по дому бегали два маленьких сына, так что я чувствовала себя какой угодно, только не мужественной.

Она промокнула глаза рукавом и улыбнулась.

– Простите мне дурачество, брат, – женские глупости. Ваш вопрос пробудил множество воспоминаний.

Она сосредоточенно расправляла и разглаживала складки одежды, стараясь овладеть собой. Конрад воспользовался этой минутой, чтобы привести в порядок и свои мысли. Лео подбросил ему новую загадку.

– Ну что ж, тогда расскажите мне, что значит истинное послушание, – попросил он.

Ее хлопотливые руки наконец смирно улеглись на коленях, и она задумчиво взглянула на них.

– Это фра Лео рассказывал мне о послушании – он считал тот разговор очень важным – в последний раз, когда побывал у меня, чтобы написать письмо. Я расспрашивала его, наверно в сотый раз, о том, что видел он на горе Ла Верна, когда серафим запечатлел на благословенной плоти нашего отца раны Христовы. Сколько лет я его знала, Лео ни в письмах, ни в разговорах не хотел говорить о стигматах, а ведь он был со святым Франческо, когда это случилось. И в этот раз было так же. Только вместо того чтобы просто отмолчаться, он повторил слова, которыми отвечал на расспросы сам святой Франческо: «Secretum meum mihi» – моя тайна принадлежит мне. И в первый раз он признался мне, что хранит молчание «в святом послушании». Он сказал, что сразу после кончины святого фра Элиас взял с него клятву никогда ни с кем не обсуждать этого дела.

Она повернулась на скамье так, чтобы сидеть лицом к Конраду, и склонила голову набок.

– Что вы об этом думаете? По-моему, очень странно. После кончины святого брат Элиас сам часто рассказывал о его ранах. – У нее на глазах опять выступили слезы. – Элиас сам привел меня в хижину, где душа нашего учителя рассталась с телом. Голова Франческо покоилась на подушке, которую я привезла из Рима, но они еще не обернули его погребальными пеленами. Он был в одной набедренной повязке, словно Христос на кресте, и я сама видела гвозди, торчащие у него из ступней и ладоней, и рану в боку тоже. При жизни раны всегда были скрыты повязками, так что их не видел никто – никто, кроме брата Лео, который заботился о нем и делал перевязки.

Фра Элиас поднял тело с тюфяка и сказал мне: «Его, любимого вами в жизни, примите в объятия в смерти».

Чудо – тело его совсем не окоченело. Оно было даже мягче, чем при жизни, потому что в последние годы у Франческо от боли часто сводило члены. Я без труда удержала его: после долгих постов он был не тяжелее гуся. Тогда я поняла, что чувствовала Магдалина, прижав к груди тело своего мертвого Господа, а брат Элиас стоял рядом, подобно апостолу Иоанну.

При последних словах Конрад встрепенулся.

– Вы описываете Элиаса совсем иным, чем я представлял со слов Лео.

– Как ни печально, после погребения Элиас очень переменился. Он любил святого Франческо и, пока тот был жив, нянчился с ним, как мать с хворым дитятей. И, кажется, наш святой был ему совестью. Когда же совесть умерла, его поглотила жажда власти и величия – как для себя, так и для всего ордена.

– В народе говорят, что он предался даже черному знанию...

– Надеюсь, это сказки. Но и, правда, я тоже слышала, будто он искал философский камень. И когда защитник нашего ордена, кардинал Уголино, стал папой, он построил для себя в Ассизи дворец, чтобы останавливаться там, посещая город. В том дворце было много потайных комнат и помещений.

– Я его видел, – Конрад, – только снаружи.

– Еще рассказывают: если Элиас узнавал, что кто-либо из братьев ордена в миру предавался алхимическим искусствам, он посылал за ним и держал едва ли не пленником в папском дворце, принуждая продолжать свои занятия. Были у него и другие – ясновидцы и толкователи снов.

Конрад содрогнулся.

– Советоваться с ними – все равно что обращаться к оракулу пифий!

И про себя подумал: «Такой человек не погнушался бы заключить сделку с нечистым». Донна Джакома нахмурилась:

– Одному такому случаю я сама была свидетельницей. Тогда Элиас так разъярил меня, что я зареклась впредь говорить с ним и еще с несколькими отцами города – разве что ради того, чтобы дать волю своему гневу.

– Что же они сделали? – спросил Конрад.

– Они нас предали. Предали всех, кто хотел всего-навсего молиться иногда на могиле святого Франциска. Мы много лет собирали пожертвования и терпеливо ждали, пока будет достроена нижняя церковь базилики, чтобы поместить в ней святые мощи. Когда настал этот день, братья из всех провинций собрались в Ассизи, и сюда же съехались десятки кардиналов и епископов. Мы шли в процессии от Сан-Джорджио, и мне оказали честь, позволив идти в ней с братьями из Сакро Конвенто.

Когда мы вступили на площадь перед верхней церковью, в наши ряды врезалась фаланга рыцарей. И в ту же минуту городские стражники вырвали гроб с останками у братьев, державших носилки.

Конрад кивнул.